– Здесь дело в политике, и всего тебе не понять, – сказал Хью уже без гнева. – Пресса и наши недоброжелатели пользуются каждой возможностью нас расколоть. Что бы мы ни делали, все подвергается сомнению и критике. Как управлять городом, не говоря уж о целом мире, если мы тратим время на всякую связанную с этим бюрократическую чепуху? – Он запустил пятерню в волосы. – Казнь решит сразу две проблемы: умиротворит Джениссу с командой и покажет всему миру, что мы будем быстро и эффективно карать наших врагов. Сейчас нам это необходимо. И, – он осмотрелся, заглянул в глаза каждому, – мы должны быть едины в этом решении.
– А это еще почему? – спросил Адриан, чувствуя, как рот наполняется горечью. – Мы что же, хотим сказать миру, что наша власть, по сути, диктатура?
В глазах Хью мелькнула боль.
Адриана пронзило чувство вины, но он постарался этого не показать. Он ждал возмущения, возражений, но отец просто-напросто покачал головой.
– Это решение не предполагает твоего участия, – с этими словами он повернулся и пошел прочь.
Остальные члены Совета последовали за ним, и только Саймон, задержавшись, положил руку Адриану на плечо.
Прежде чем он успел сказать хоть одно фальшивое слово утешения, Адриан сбросил его руку и скатился вниз по лестнице. В ушах набатом билось обезумевшее сердце, лицо заливал жар. Он был готов к схватке. Даже стремился к ней. А может, просто хотел, чтобы кто-то на него накричал, потому что ему был нужен повод взорваться. Хотя бы раз.
Но с кем ему теперь было сражаться?
Кошмар, которую он всегда считал своим злейшим врагом, уже в тюрьме.
И через несколько коротких недель она будет мертва.
Нова быстро втянулась в ритм жизни тюрьмы Крэгмур. По утрам (точного времени она не знала) тюремные камеры опускали на пол, одна за другой открывались решетки, и дежурные охранники командовали заключенным выйти и построиться в шеренгу. Они всегда орали, хотя, насколько Нова могла судить, арестанты и так были послушны. Было даже удивительно, что ни один из тюремщиков до сих пор не сорвал голос.
Затем заключенных строем вели из тюремного блока в так называемую туалетную комнату. Там давалось девяносто секунд на то, чтобы ополоснуться под холодным душем, и шестьдесят секунд, чтобы почистить зубы и причесаться. Комбинезоны раз в неделю меняли на чистые.
Потом им полагалось двадцать минут, чтобы «размять ноги» во дворе – хотя большинство заключенных просто жалось к стенам, чтобы не выпачкаться в грязи. Здесь почти всегда шел дождь, холодная мелкая морось. А если и не шел, ледяной ветер кинжалом проникал под одежду. Нова ни с кем не разговаривала, не только потому что охранники не спускали с них глаз, она отчетливо понимала, что разговоры во дворе не поощрялись. Главная причина была в том, что если Нова и решалась приблизиться к другим заключенным, те, окинув ее презрительным взглядом, поворачивались спиной. После того как от нее шарахнулись пару-тройку раз, Нова решила никому не навязываться. Она не знала причины этой общей неприязни – может, ее подозревали в симпатиях к Отступникам, а может, наоборот, прознали, что она злодейка, которой не удалось покончить с их общими врагами – да ей и не хотелось выяснять.
Она постепенно привыкала к одиночеству.
После короткого отдыха их вели в столовую с прикрученными к полу узкими столами и табуретами, где они получали еду – единственную за день. Кухня была отделена каменной стеной с узкими проемами, пройти через которые могли лишь подносы с пищей.
Качество пищи в точности соответствовало ожиданиям Новы. Впрочем, надо было признать, что эта кормежка была не намного хуже того, к чему привыкла Нова за годы жизни в туннелях метро. Изо дня в день им давали черствую булочку, пюре из разваренных до неузнаваемости овощей, печеную картошку и рыбу. Нова не знала, что это была за рыба, но подозревала, что самая дешевая. По воскресеньям, если заключенный провел неделю без замечаний, к рациону добавляли ломтик сыра.
После еды их снова разводили по камерам. Все эти процедуры с момента утреннего построения занимали примерно два часа. Остаток дня арестанты проводили в тишине и одиночестве, а вечером в камерах выключали свет. Нескольких заключенных с большим сроком, которые сидели уже давно и пользовались относительным доверием, отправляли на работы в прачечную или на кухню. Сначала Нова сочла, что это ужесточение режима, но очень скоро поняла, что долгие часы изоляции – куда худшее наказание.
Впервые в жизни неспособность спать стала казаться Нове не даром, а проклятием. Она отдала бы что угодно, лишь бы не проводить восемь ночных часов наедине со своими мыслями.
Так тянулись дни, монотонные и невыносимо тусклые.
Каждое утро Нова встречала с надеждой получить хоть какой-то знак от Аса, но ни во дворе, ни в столовой он не появлялся. Она предполагала, что его, скорее всего, держали в одиночке. Но когда она попыталась расспросить о нем одну из заключенных, женщина уставилась на нее, будто Нова говорила на иностранном языке, и буркнула только:
– Ас Анархия мертв.
