Когда я был подростком, никто меня на ток-шоу не звал. Я мучился и не понимал, зачем вообще живу.
Зато сейчас все по-другому. Меня зовут на ТВ, и я могу порассуждать о чем-нибудь таком-растаком.
Ну, скажем, на швейцарском ТВ вместе с доном Чот
Когда камеры берут тебя в объектив, вот тогда ты писатель. Писатель без телевидения – что сапер без лопатки. Если честно, цель везучего интеллигента – попасть на передачу «Другой киоск», культурненькую такую передачку, которую запускают по четвергам, в вечернем эфире, на втором канале.
Культура – это когда по телику показывают писателей вроде Ваттимо и Бузи, готовых стереть друг друга в порошок. Или вот молодых писателей. Все это творится в передаче «Другой киоск».
В тот раз среди молодых писателей был я (через неделю, в передаче о семье я тоже был) и Кьяра Дзокки.
С Кьярой Дзокки тяжелый случай. Тут мне ничего не светит.
Еще в студии были Никколо Амманити и его невеста, красотка Луиза Бранкаччо.
Никколо Амманити – мой любимый писатель.
А еще там были Изабелла Сантакроче (своими книжульками она впаривает всем и каждому); Тициано Скарпа; этот полоумный тип Пикка, который вечно залупается; Джулио Моцци; Дарио Вольтолини; Джузеппе Каличети; Андреа Пинкеттс и Томмазо Лабранка: для меня он – бог.
А еще были критики. Говнились все, как один (кроме Пиччинини).
Жаль, не было Паолы Маланга, той самой, которая написала «Все кино Трюффо» (изд. Baldini & Castoldi). У нее такие глаза – хоть стой, хоть падай, да и в целом кадр что надо.
До начала передачи Дзокки расхаживала по студии. За ней увивался Пинкеттс: ему жуть как охота, чтобы она написала с ним роман в четыре руки.
Повторяю для бестолковых: с Дзокки ловить нечего. Лучше расслабиться и подумать, как сварганить бестселлер.
В студии не было Инге Фельтринелли, Даниэле Луттацци и Нанни Балестрини. Правда, они шли в записи. А Фельтринелли даже была на связи в Милане. Она оделась во все красное и спикала на манер Этер Паризи.
Дальше показали книжку Даниэле Луттацци «С.п.а.з.м.». Даниэле угарный малый, так что было уже смешно. Один Даниэле Луттацци стоит десяти таких, как Альда Мерини, и пяти таких, как Марио Луци. Меня переполняет счастье оттого, что на свете есть Даниэле Луттацци.
О Нанни Балестрини словами не скажешь: это полный абзац. Ему шестьдесят, а дашь на сорок-пятьдесят меньше. Он абсолютно задвинут и абсолютно велик.
Сначала все писатели вошли.
Все входили нормально, кроме Кьяры Дзокки: она входила сексуально. Пинкеттс смотрелся как Муссолини. Тициано Скарпа шел ва-банк со своей книжулей «Глаза на Решетке».
Тициано Скарпа вроде Манганелли. Разница в том, что он идет ва-банк только на телепередачах.
Передачу запустили. Разорялись ни о чем. Томмазо Лабранка был круче всех. Какой-то критик в красных окулярах наехал на Сангвинети: решил, будто Сангвинети – один из молодых писателей. Ровно с катушек слетел.
В конце все перепрощались. Я так и не понял, выудил Пинкеттс у Дзокки телефончик или не выудил. Все равно там без мазы. С Дзокки ловить нечего. Лучше расслабиться и подумать, как сварганить бестселлер.
Когда мы, писатели, приходим на ТВ, мы так тихонечко прикидываем, что если не надрывать глотку, сколько-то твоих книжек все равно, конечно, купят, но не столько, чтобы можно было постоянно мотаться в альпийские пансионаты. Потому как если ты весь такой из себя скромняга, то зритель на тебя не подсядет и быстренько переключится на другую программу.
Чисто как писатель Альберто Бевилаква, я скажу, соображает, что говорит. В свое-то время он нарубился – мало не покажется. У Маурицио Костанцо он так горланит, что ты уже без вариантов купишь его «Душу-любовницу» или «Эрос и письма матери».
Я когда «Вубинду» отчудил, меня позвали на передачу по культуре, где будет Бевилаква. Называется «Короткое замыкание».
Помню, я страшно мандражировал, потому что хочу стать Бевилаквой Третьего тысячелетия. Бевилаква когда говорит, он задумчивый такой. Потом с ходу начинает на кого-нибудь орать, потому что он вспыльчивый. Я тоже так хочу. Но пока не получается. А все из-за того, что я стеснительный.
Была там еще Селен. Селен – это порнозвезда. Телка она оттяжная, хотя в тот раз даже минет никому не сделала.
Селен сидела одна.
Бузили про то, годится ли, когда на рекламе фильмы о Ларри Флинте – есть там один, все порнуху мастачил – нарисован актер, распятый конкретно не на кресте, а на пизде. Ну и вообще – о порнографии.
Отвечал еще один мэн, который аж с 1963 снимает в Италии порно плюс эротику, и там одна газетчица, Татафиоре: она в этих делах дока.
По мне, так порнография – лишний повод разок-другой подрочить. Клевая дрочка – это то, что доктор прописал.
А эти ни в какую: нет, мол, и все тут!!!
И давай лажу гнать. Такой хай подняли – я и половины не прочухал.
Селен нахалку шила Папе. Типа он беспредел учинил: вон сколько народищу понапрасну ухайдакал за всю-то историю.
Бевилаква надрывался, что порнуху смотрят дети, которых потом же и насилуют.
