Вот и я затормошился прямо, мне ведь много не надо, мне бы соснуть часок, а тут еще башня трещит, хоть бы отошла малость, я если чего и не выношу, так это как раз телеги внасилку гонять, тем паче если ты в другом полушарии, это тебе не в офисе языком молоть.
Его зовут Микеле. Говорит, что завис на дайвинге, любит, мол, один на глубину ходить. Был на Пунта-Кана, это юг острова, оттяжно, говорит, понырял. А я ему и отвечаю, пожалуйста, отвечаю, могу я тут спокойно полежать, вежливо так отвечаю, ну можно чуток помолчать, пока я тут загораю, а?
Я не знаю, с вами было, когда вот так весь разнежился на солнце и уже отключаешься и чувствуешь себя маленечко того, другим, смакуешь типа все, что с тобой творится, но ты уже не такой, что-то с тобой не то, и вот тут вдруг эта сладкая парочка мечет солнцезащитный номер два, вы следите: приезжают эти двое из Лиссаго там и втираются в тропиках защитным номер два.
Гляжу на них и говорю, у меня, мол, тоже крем имеется, солнцезащитный девятнадцать; они на меня глазеют, потом перемигиваются, улыбу давят, ты, говорят, куда с этим кремом собрался, чего решил делать с этим кремом девятнадцать.
Тип Микеле мне и говорит, слушай, говорит, ты чего удумал, чего станешь делать-то с таким вот крэмом, ты ж домой приедешь каким был: один к одному, с девятнадцатым номером тебя ж в офисе никто не признает.
Это тебя, говорю, впритык никто не опознает, потому как мазаться двушкой – это все равно что вообще не мазаться, так обгоришь – пузырями весь пойдешь, зажаритесь с невестой, как два цыпленка табака: подавай готовеньких, очнитесь, друзья.
Этот мне говорит, мол, дело еще в молочке этом смягчающем, которым уже после натираешься, если молочко что надо, сделал дело – пылай смело, не обуглишься; молочко для загара – это гарантия.
Я вас умоляю – молочко для загара, вы мне первым делом скажите, почем брали, почем зря, говорю, скажите, они говорят, за одно молочко отдали всего ничего – восемнадцать штук, только это ни о чем не говорит, настоящее качество бывает и дешевее; здрасте вам, говорю, ты чо, вчера родился, что ли, да стоящая вещь, она своих денег всегда стоит, один отпуск в Санто-Доминго на десять таких, как в Чезенатико, потянет.
О каком ваще какчестве гонки, родимые, тогда уж колитесь, за сколько крем взяли, за сколько взяли солнцезащитный два – один, ни одного, ноль, – цену назовите, обозначьте хотя бы цену; четырнадцать штуковин всего и оставили, говорят, в аэропорту, в дьюти-фри там.
За четырнадцать тыщ можно в «Бурги» на большое меню размахнуться, плюс кофе с пирожным, говорю, о какой защите паливо, с кремом за такую фанеру, вы, говорю, милые, как минимум поджаритесь оба, на гренки пойдете с двушечкой вашей, голуби.
Ладно, говорят, раз на то пошло, выкладывай, за что свой взял.
Полегче, серебряные мои, не так резво, говорю, я если что беру, то в покупке смыслю, крем – значит, должен быть кремом, бабок хватит, сам в торговле кручусь, могу себе позволить, за мой крем я ровным счетом семьдесят пять тонн отвалил: вещь – первый сорт.
Ха-ха-ха, заливаются эти дурики, семьдесят пять кусков за тюбик крема, посмотрите на него, да ты чего, совсем уже, что ли, да по таким прайсам в Иперкопе три за два только так возьмешь, и все там будет, за семьдесят пять ломтей тут в Сан-Доминго три дня лангусты рубать будешь, а не чипсами там хрустеть.
Так, думаю, ну что, думаю, вот солнце, вот он я, мне хорошо, то бишь плохо мне, балда пополам, а эти двое еще и баки забивают, не, я такое стебалово не уважаю, напрягаюсь я, чего им надо, чего насели и где, в тропиках, никаких тебе тут городов, никаких Италии, что, заняться нечем, чего наезжаете и на кого, у меня свои понятия имеются, вот солнце, вот он я, так что, ребята, лежи – в две дырки сопи.
А солнце все бешеней палит, а башка все тяжельше гудит, силов больше нет тут валяться, что со мной, не пойму, вроде все при мне и, главное, солнцезащитный девятнадцать, а внутри так свербит – мочи нет, прямо рвет на куски, все не так, все, с детства не выношу, когда меня не понимают. Короче, встаю уже, иду к сладкой парочке, к этим говнюкам занюханным иду, и откуда только они берутся, кто их таких усеял; солнце зверски лупит по баклушке, а баклушку так и распирает, как тогда, в детстве, когда меня отругала бабушка.
Теперь эти двое завели глаза, млеют себе на солнышке, умолкли уже, затихарились на пляжу, просекли под самую завязку, каково это – обиду клеить тому, кто больше твоего приобресть может; чем людей разобижать, лучше б догнали, что нечего нависать над тем, кто круче тебя по качеству правильный товар берет.
