И внезапно покраснел, умолк. После ему самому трудно было объяснить, как сорвалось такое с языка. Если бы не поздний ужин наедине с Мариной, если бы не оставшаяся в сердце светлость от первой встречи, разве он ляпнул бы подобное? Бог знает, что теперь подумает... Но слово — не воробей, не поймаешь. А что, собственно, он сделал неприличного?
Приоткрыв губы, Марина глядела на него удивленными глазами. На рассвете они напоминали ему зелень затуманенных лесных далей, которыми он не раз любовался с высоты полета.
Вдруг Марина рассмеялась.
— Ох, умора с вами, председатель!.. Ну, ладно... Спасибо за то, что хоть перевели меня из лагеря отрицательных в подающие надежду...
На дороге затрещал мотоцикл: из «распломбированной» кузни вернулся комбайнер с готовой поковкой. Вскоре послышалось бряцание ключа — деталь устанавливали на место. На верху комбайна против розовеющего востока, точно флюгер на крыше, вертелся «безлошадный шофер» Радий Куз.
Тучи одна другой брюхатее перекатывались с бугра на бугор, натыкались на скелет старой колокольни и, пропоротые ею, падали густой водяной пылью. Неверные проселочные дороги осклизли — машину не удержишь. Поля — темные. Вдали у Ташумки видны редкие сестрицы-осины... Чудится торопыга-швея: бросила белые стежки по черному, а выдернуть не выдернула.
Осень... Мокрые столбы с обвисшими телефонными проводами, нахохлившиеся вороны. Провода вздрагивают, роняя ржавые капли. По ним несутся грозные команды Трындова: «Давай, давай! Гони зерно на элеваторы!»
Как всегда, в «Пламя» прибыл уполномоченный по хлебозаготовке — человек придирчивый и дотошный. В конторе никого не было, и он долго сидел в бухгалтерии, изводил Чеснокова своими вопросами, что-то записывал, шмыгал простуженным носом и названивал по телефону в район. Оленина поймал лишь к вечеру. Тот весь день мотался по хозяйству и вернулся расстроенный: в амбаре, который срочно переоборудовали под зерносушилку, не ладился терморегулятор, а председателю никак не хотелось, чтобы кондицию зерна определяли на глазок — прибор, в таком деле совершенно ненадежный.
Уполномоченный по-хозяйски устроился в кабинете председателя, разложил свои бумаги. Чесноков прислушивался издали, о чем будет вести речь уполномоченный, а больше для «подстраховки» председателя в случае необходимости.
Дождь работал вовсю, по стеклам окна сбегали мутные капли, и под стать им звучала речь Оленина — односложно, мутно, общими фразами. От этого на душе было муторно, нехорошо. И вообще ему в эти минуты не хотелось никого ни видеть, ни слышать. Он устал до упаду, и мысли в голову не шли. Но старался держаться. Уполномоченному дела нет до его настроения, он выполняет свои обязанности, выколачивает хлеб.
— Мы делаем все, что только возможно. Начинаем сушить зерно и постепенно отвезем все полностью на элеватор.
Разговор тянулся долго.
— Когда же вы все-таки закруглитесь? — допытывался уполномоченный. — Мне нужно отсылать сводку.
— Все зависит от погоды. И только от погоды.
— Но надо в таком случае принимать особые меры!
— Против чего? Против дождя?
— Надо взять кнут да отстегать хорошенько тучи, чтобы не безобразничали… — подал голос Чесноков.
Уполномоченный вздохнул, поелозил сапогами по мокрому полу.
— Можно у вас где-нибудь обсушиться малость?
Оленин посмотрел на его мокрые ноги, похожие на бутылки, перевернутые вверх дном, посмотрел на свои, до колен в грязи, затем вопросительно на Чеснокова.
Тот сказал, подмигнув незаметно:
— Я тут распорядился... Сторож отведет товарища.
Когда уполномоченный ушел, Чесноков кивнул головой ему вслед:
— Измучился, бедняга, в лоск...
— Куда это вы его спровадили?
— В сторожку, разумеется, на пасеку...
— Зачем?
— А там теплее, чем в других местах...
И, помолчав немного, добавил меланхолически:
— И мед качают...
Оленин рассмеялся.
— Как это вас надоумило?
— Сказывается опыт... — развел руками Чесноков. Сел напротив председателя, посмотрел искоса, озабоченно спросил: — Вы, случаем, не болеете?
Оленин покачал отрицательно головой и опять уставился рассеянным взглядом в окно. Там хлюпало и шлепало однообразно, до тошноты. Вода лилась по стеклам, и казалось, будто смотришь сквозь аквариум. Оленин обнял крест-накрест свои плечи, сказал задумчиво:
— Не понимаю Трындова. Говорил, райком поддерживать будет, оказывать всеми средствами помощь, а к делу пришлось — мнутся, колеблются, мусолят...
— У нас это бывает... Сначала во все колокола, а потом в кусты... — заметил Чесноков хмуро. — А что такое?
— Эх! Прямо горит вот тут! — ткнул себя в грудь Оленин. — Вместо ясного ответа не говорят ни «да», ни «нет».
— Ас чем канитель, если не секрет?
— С огородом.
Чесноков быстро взглянул на председателя.
— Вам что, индивидуальный огород понадобился?
— Не-ет! — отмахнулся Оленин. — Огород, мне кажется, нужен колхозу. Гектаров семьдесят — восемьдесят... Для начала.
— Ого! Так что же?
