— Тысячу лет тебе, Махтумкули-ага!
— Мерхаба!
— Ну, а потом, — продолжал Джума, — хаким понял, что ему не испугать Махтумкули-ага, и он начал овцой прикидываться. Мол, я человек добрый, а другой на моем месте сразу приказал бы вам голову отрубить. Однако Махтумкули-ага попрощался и ушел при своем мнении. Ушел — и написал новые стихи.
Кто-то спросил:
— Говорят, ты сам лично передал их хакиму?
Джума смущенно сказал:
— Почти что так… Махтумкули-ага, выйдя из дивана, направился прямо сюда, выпил чайник чая, уединился и сел писать. Потом позвал меня и сказал: «Сделай, сынок, копию этого стихотворения и постарайся, чтобы ее вручили хакиму, — пусть знает, как мы уважаем корону и трон». Ну, я все сделал, как он велел, сел на коня и поехал к дивану. Там у ворот двое стражников стояли. Я передал им свернутый листок и сказал, что, мол, поэт Махтумкули посылает личное послание господину хакиму, надо передать немедленно. Они сказали: «Хорошо!», а я хлестнул плетью коня и поскакал в Ак-Кала. Вот и всё!
— Молодец, сынок! — одобрил старик с окладистой бородой. — Прочти теперь стихи!
Джума снова отхлебнул чая, откашлялся, прочищая горло, приосанился и начал:
Кто-то не выдержал и крикнул:
— Ай, спасибо, Махтумкули-ага!
— Долгой тебе жизни! — добавил другой. — Тысячу лет тебе!
Яшули с окладистой бородой помахал рукой.
— Эй, люди, прекратите шум! Давайте послушаем стихи до конца, а потом будем говорить.
Джума продолжал:
Едва Джума закончил последние строки, как со всех сторон снова послышалось:
— Ай, спасибо!
— Да будет жив Махтумкули-ага!
— Тысячу лет ему!
— Мерхаба!
Страстные выкрики толпы, казалось, не поместившись в развалинах Куня-Кала, хлынули в сторону Астрабада. Джуме казалось, что они, достигнув хакимского дивана, сотнями кинжалов проклятий вонзятся в грязную и подлую душу Ифтихар-хана.
Большой совет проходил в доме сердара Аннатувака. Сюда собрались все известные яшули Туркменсахра. Сам Аннатувак, худощавый шестидесятилетний человек с редкой рыжеватой бородой и глубоким сабельным шрамом между бровями, придававшим его неулыбчивому лицу постоянно сосредоточенное выражение, сидел на почетном месте. Вокруг него разместились Махтумкули, Адна-сердар, яшули различных родов: от ганёкмазов — Ильяс-хан, от гарравы — Пурли-хан, от дуечи — Торе-хан, от атабаев — Эмин-ахун, от джафарбаев — Борджак-бай. Остальные сидели поодаль, у стен кибитки.
Совет начался давно, однако к определенному решению все еще не пришли. Старейшины пытались найти лучший выход из положения. Но в чем он?
Пять тысяч лошадей… Как их собрать, если положение народа такое, что хуже не придумаешь? С каким предложением выйти к людям, ожидающим с самого утра? Мнений высказывали много, но общего не было.
— Вот вы, Борджак-бай, тревогу бьете, — говорил сердар Аннатувак, обращаясь к плотному человеку с чистым, холеным лицом, — считаете, что мы, спасаясь от комаров, в муравьиную кучу лезем…
— Да, считаю! — важно кивнул Борджак-бай. — Трудно жить, враждуя с государством!