Правда, скептики обращали внимание на то, что на последних страницах тех же газет увеличивалось число траурных рамок с именами господ офицеров, «павших смертью храбрых на поле боя». Но такая печальная деталь не омрачала радужного настроения, царившего среди возвратившихся в город финансовых воротил, промышленников, пароходчиков и домовладельцев, восхвалявших на все лады верховного правителя.
В благородном собрании происходил гала-вечер, устроенный женой генерала Пепеляева с благотворительной целью. Два военных оркестра сменяли друг друга. В большом двухсветном зале танцы не прекращались ни на минуту. Часть гостиных заняли под буфеты, в остальных шла азартная карточная игра или находили пристанище влюбленные пары.
Валюженич, в новеньком английском френче с полковничьими погонами, полученными в награду за переданные пушки, потолкавшись между танцующими, зашел в одну из гостиных. Там за буфетной стойкой дежурил Алексей Черноусов, работавший сегодня в благородном собрании. Валюженич, заказав графин водки и холодного заливного поросенка, сел в кресло и стал не спеша пить рюмку за рюмкой.
Черноусов поставил перед Валюженичем потребованный им второй графин и отошел. Валюженич окликнул его:
— Челове-ек!
Черноусов вернулся.
— Чего прикажете?
Валюженич показал на пустой фужер. Черноусов налил в него до краев водки.
— Представь, брат, пейзаж. В штабе за столом сидит красное начальство — бывший ефрейтор! А перед ним, шаркая ножкой, бывший подполковник почтительно говорит: «Чего прикажете?» Кто сей подполковник — лакей или сволочь? А!
Валюженич посмотрел на равнодушное лицо Черноусова, привыкшего слушать пьяные излияния.
— Молчишь! Боишься сказать. Ну и черт с тобой!
Махнув рукой, Валюженич залпом, не закусывая, выпил фужер.
— Подполковник приносил присягу на верность самодержцу всея Руси, — продолжал он так же насмешливо и зло, — а пошел служить «товарищам», пообещав вести себя, как пай-мальчик… Жрал их паек и перебежал к Пепеляеву! Налей!
Черноусов снова наполнил фужер.
Валюженич бросил Чериоусову несколько скомканных ассигнаций.
— Без сдачи! Заработаны честным трудом! — Захохотав, поднял фужер: — За дворянскую честь!
Черноусов вернулся к стойке.
В гостиную вошли Елистратов и Стогов, оживленные и довольные, опутанные ленточками серпантина и с цветными кружочками конфетти в волосах. Стогов заметил Валюженича.
— Полковник! В одиночестве и мрачны? Пуркуа? Дела на фронте великолепные. Здесь — женщины, успех!
— Не приди я на выручку, Орест Филиппович погиб бы! — засмеялся Елистратов, обнимая Стогова. — Экзальтированные дамочки рвали героя на кусочки.
— Да, неудачи прошлого не повторяются. Сейчас не 18-й год, а 19-й. Четырнадцать государств объединились против Советов, — торжественно сказал Стогов. — А что может противопоставить этакой силище нищая совдепия?… Что?!
Губы Валюженича скривило подобие улыбки. Стогов убежденно ответил на вопрос сам:
— Вот! — и показал кукиш, но тут же ехидно хихикнул: — Пардон! Забыл: еще речи красного пророка Ленина!
— С речами против пушек и пулеметов не попрешь! — заметил Елистратов, отпивая холодное пенистое пиво, разлитое в бокалы молчаливым, как и положено вышколенному лакею, Черноусовым.
— Ленин!.. — Валюженич сказал это серьезно, без шутовских ужимок Стогова. — Я… Я знал в Петрограде офицера… Вместе с еще тремя заговорщиками он должен был стрелять в Ленина… На митинге, в цирке «Модерн».
— О-о! Бывал там. Любил французскую борьбу… Помните: Лурих, Жан де Колон, Поддубный? — перебил Валюженича Стогов.
— Что же случилось с вашим знакомым? — спросил Елистратов.
— Ленин прошел рядом, в двух шагах… А офицер не выстрелил!
— Струсил, подлец! — с ненавистью крикнул Стогов.
Валюженич так посмотрел на Стогова, что тому стало не по себе.
— Офицер не струсил. Его покорила железная логика речи Ленина…
— Ваш офицер хлюпик! — прохрипел, побагровев, Елистратов. — Будь я на его месте, никакая логика не спасла бы Ленина. Прозевать такой случай!.. — И, стукнув кулаком, опрокинул бутылку. Пивом залило скатерть.
Валюженич продолжал спокойно и бесстрастно:
— За время вынужденного пребывания в Красной Армии я изучил врагов… Большевики — особая порода людей. Эта война не похожа на те, что штудировались в академии.
— Ай-ай-ай, полковник! Кажется, перехватили?
— Думаете, господин Елистратов, я пьян?
— Значит, ваши нервишки того… развинтились. Вы сгущаете краски!
— Нисколько! — Валюженич с трудом сдерживал себя. — Господин Стогов помешал вывезти завод и стал героем дня. Я подарил его превосходительству генералу Пепеляеву двадцать четыре пушки. Но никто из нас не смог удержать рабочих, и они ушли с большевиками.
— Но не все, — возразил Елистратов. — Кстати, здесь присутствуют представители этой части сознательных рабочих. Я лично, по просьбе госпожи Пепеляевой, роздал им бесплатно билеты. Они веселятся вместе с нами.
Валюженич жадно допил водку.
— Мне действительно нездоровится…
Он встал, но, покачнувшись, чуть было не опустился обратно. Однако, удержавшись, пошел к дверям неестественно четкой походкой.
