О, это был не Сенджу! Определенно, хотя, скорее всего, Мадара просто очень сильно его желал, но и это не отметало тот факт, что он сжал мужчину в крепких, собственнических объятиях, начиная осыпать его поцелуями, как изголодалый зверь. Курама лишь улыбался, когда трещала его рубашка, отлетал куда-то в сторону ремень и торопливо расстегивались брюки, и изредка постанывал, цепко сжимая плечи альфы, но даже и не пытаясь его раздеть. Но брюнет справился со своей одеждой сам, спешно расстегивая пиджак, срывая галстук, снимая рубашку через голову и приспуская брюки вместе с бельем. Биополе альфы было настолько рваным и вилось так хаотично, что толком даже не могло переплестись с нитями омеги, но самому багряноволосому это было только на руку, так как, похоже, отбиваться от метки собственничества ему не придется.
Мадара был грубым, напористым и жадным. Он оставлял на теле омеги многочисленные засосы, покусывал его плечи и шею, властно сжимал бока, настойчиво ласкал бусинки сосков и плоть, при всем при этом даже не замечая, что все стоны, ахи и вздохи партнера были наигранными. Нет, Курама не мог сказать, что ему не нравится, все-таки в этом ураганном напоре была какая-то своя изюминка, но с Хаширамой было лучше, по крайней мере, насколько вообще может быть лучше с альфой. Да, скорее всего, на ласки Учиха не любил размениваться или именно сейчас просто не мог себя сдерживать, а вот когда дело дошло до главного, тут багряноволосый не мог не признать, что Мадара более стойкий любовник, нежели Сенджу.
Его брали грубо, размашисто, с упоением, прижимая грудью к столешнице, вдалбливаясь по самые яйца и умело, останавливаясь в самый пиковый момент, лаская член, но в то же время ментальные витки альфы льнули к нему, вливали в него много энергетики, делились своим теплом и передавали истинные эмоции альфы. Любовь Мадары была необузданной, жадной, собственнической. Она бурлила в альфе жарким пламенем, переливаясь нитями страсти, но в то же время была глубокой и искренней, настоящей, неподдельной, завершенной. И Курама захлебнулся в этих ощущениях, позволил мужчине проникнуть в его биополе, ответил на ласки и ментальные касания, подарил любовнику иллюзию ответности, отдаваясь телом, но надежно закрыв свою сущность.
Сцепка была длительной, безумной, острой в своих ощущениях, но альфа все равно продолжал целовать его, ласкать, шептал нежные слова, в которых звучали признания в любви и просьбы стать спутником его жизни, но Курама всегда был эгоистом, даже в делах касающихся секса, поэтому сейчас он отдавался лишь телом, причем отдавался с удовольствием, но его сердце, душа и сущность по-прежнему были закрыты. Нет, стоны и вскрики больше не были наигранными, ответные поцелуи не были всего лишь данью, переплетение ментальных нитей не было лишено эмоций и чувств, а ответные движения навстречу, жадность вязки и удовольствие были искренними и взаимными, но все же Узумаки Курама помнил о своей главной цели, даже в тот момент, когда, уже в сухую, кончил в последний раз и безвольно обмяк на столе, жадно глотая раскаленный и насыщенный их феромонами воздух. Он помнил, потому что это было для него важнее, чем случка с альфой, и, определенно, имело больше значения, чем неподдельность чувств Учихи Мадары и Хаширамы Сенджу вместе взятых.
Собирали свои разбросанные вещи и одевались они в тишине. Похоже, альфа, плотно свернув свое биополе, корил себя за несдержанность, о чем ярко свидетельствовала глубокая морщина на его лбу и нахмуренные брови. Кураме даже на миг стало жаль этого мужчину, ведь альфа действительно полюбил его всем сердцем и всей сущностью хотел быть с ним, но сам омега сейчас не мог ничего решать и ничего обещать тоже не мог, разве что не ударить лицом в грязь и твердо идти до конца.
- Это и есть твой выбор, Курама? – наконец-то осмелился спросить Учиха, когда омега уже был полностью одет и собрался уходить
- Нет, Мадара, - обернувшись у порога, ответил Узумаки, - это всего лишь прелюдия.
