Представитель «современных средних классов» из числа служащих государства или какой-нибудь корпорации, при всем чванстве своими «свободой» и «индивидуальностью», полностью зависим от босса, от корпорации и от государства. Его политический идеал состоит не в прямой демократии, как некогда политический идеал парижских санкюлотов — ремесленников и мелких лавочников, — но в полном торжестве иерархического принципа корпорации, в строе, где будет царить «Порядок», возглавляемый суровым, но справедливым Боссом — «Хозяином». Этот современный мелкий буржуа, капиталистический или неоазиатский администратор не революционен, а контрреволюционен. Так, именно «новые средние слои» стали массовой базой германского нацизма. Пролетаризируемый мелкий производитель некогда дал санкюлотское движение 1793 г. и русское революционное народничество, разоряющийся государев работник в России 1990-х годов создал зюгановщину, анпиловщину, жириновщину и баркашовщину. Разница, как видим, огромна…
Революционное рабочее движение в России возникает в 1870-е годы. Промышленный пролетариат России делился тогда на две сильно различающиеся группы: высококвалифицированных и высокооплачиваемых «заводских» рабочих (в первую очередь — металлисты) и неквалифицированных и низкооплачиваемых «фабричных» (прежде всего — ткачи). Для характеристики обеих групп приведем обширную выдержку из работы Плеханова «Русский рабочий в революционном движении»:
«Само собой разумеется, что между рабочими, как повсюду, я встречал людей, очень различавшихся по характеру, по способностям и даже по образованию. Одни… читали очень много, другие так себе, не много и не мало, а третьи предпочитали книжные „умные разговоры“ за стаканом чаю или за бутылкой пива. Но в общем вся эта среда отличалась значительной умственной развитостью и высоким уровнем своих житейских потребностей. Я с удивлением увидел, что эти рабочие живут нисколько не хуже, а многие из них даже гораздо лучше, чем студенты…
Прошу читателя иметь в виду, что я говорю здесь о так называемых
Спрашивая рабочих, чего именно они требуют от революционной литературы, я получал самые разнообразные ответы… Один больше всего интересовался вопросом о боге и утверждал, что революционная литература должна направить главные свои усилия на разрушение религиозных верований народа. Других интересовали преимущественно исторические, политические или естественнонаучные вопросы. В числе моих приятелей — фабричных был даже такой, которого особенно занимал женский вопрос» [516, с. 64, 68, 76].
Высококвалифицированный и образованный «заводской» рабочий, точно так же, как и грамотный и искусный парижский ремесленник, прекрасно знал, что он, со своим практическим умением и теоретическими знаниями, сумеет управлять производством ничуть не хуже капиталиста. «Фабричный», стоявший еще одной ногой в разоренной деревне, знал и старую помещичью, и новую буржуазную эксплуатацию — и был одинаково враждебен им обоим. Из общинной деревни он принес в город навыки коллективной самоорганизации и вековую непримиримую ненависть против «белоручек» и «мироедов». Среди героев первого этапа революционного пролетарского движения в России мы находим способного своими теоретическими знаниями заткнуть за пояс любого интеллигента искусного краснодеревщика Степана Халтурина, пожалуй, крупнейшего русского революционера из рабочих; его товарища по Севернорусскому рабочему союзу, работавшего за границей и знавшего три иностранных языка слесаря Виктора Обнорского, но также малограмотного «фабричного», ткача Петра Алексеева.
