Я прихватил и большой галогенный фонарь, гораздо более мощный, чем налобный. Свет поможет отогнать страх. Во всяком случае, я в глубине души на это надеялся.
Я осторожно вынул фонарь из рюкзака и включил его. Мне удалось оценить размеры помещения, в котором я очутился. Подземное озеро было огромным. Я направил пучок света наверх, чтобы прикинуть высоту свода.
И увидел ее. Увидел Бестию.
Белая.
Свирепая. Неподвижная. Но как я тут же понял, это была просто глыба льда.
Я перевел фонарик вниз: яркий пучок света выявил на воде отливающие металлом узоры, похожие на изогнутые турецкие клинки. Казалось, будто озеро улыбается каждой своей складкой. Улыбкой отнюдь не дружеской, уж поверьте.
Я проследил волны до самого эпицентра, метров за десять от меня. Что-то вроде белоснежного айсберга в миниатюре мирно качалось на воде, вверх-вниз, будто подавая мне знак.
Иди сюда, словно говорила эта штука:
Я пытался успокоиться, найти вероятное объяснение. И вскоре нашел.
Слой льда над моей головой время от времени разрушался, и в воду падали обломки, белые, как мрамор. Вот и весь фокус. Проще некуда. Может быть, тепло моего тела запустило реакцию. Физика, больше ничего.
Проблема заключалась в том, что я начал воспринимать пещеру как живое существо.
А я — в его чреве.
В белизне.
Во рту появился кислый вкус. Ум, который я с самых юных лет настраивал на то, чтобы сочинять истории, сделал свою грязную работу. Выйти из пункта А и добраться до… криков Грюнвальда, который очнулся один, в непроглядной тьме.
До его тщетных попыток выбраться из ока тьмы.
Сломанные ногти, кровь, мольбы и крики.
Вот он решает найти другой выход. Обойти озеро. И добирается до этого места.
А потом? Пошел ли он дальше? Попытался ли плыть? Я бы не рискнул, но у Грюнвальда было больше опыта, он осмелился бы вторгнуться в эту…
Нишу.
Вот оно, слово.
Четыре буквы.
Экологическая ниша. Защищенная от влияний извне. Мир, где стрелки часов ничего не значат. Подтверждение теорий Грюнвальда.
Я глубоко вздохнул. Расслабил спину, подвигал лопатками. Мышцы затвердели, будто стальная броня. Развел и свел руки, чтобы восстановить кровообращение. Я начинал мерзнуть. Нужно было, чтобы в теле сохранилось тепло, чтобы мышцы расслабились. Иначе я останусь здесь навсегда. Как Грюнвальд. Как… сколько еще народу? Сколько человек нашли здесь свой конец? Вернер назвал это правосудием Отцов. А я бы назвал судом Линча.
Варварством.
Шесть букв: «смерть».
Если бы я не углубился в эти мрачные мысли и повернул назад, то избежал бы дальнейших перипетий, поскольку лишь по чистой случайности заметил труп, скорчившийся в одной из трещин, прорезавших стену.
Одежда, вышедшая из моды, обвисла на ссохшемся теле. Колени подтянуты к подбородку. Правая нога сломана в двух местах.
Кости блестели под лучом фонаря.
— Привет, Оскар, — сказал я.
Озеро ответило плеском.
Я стоял перед останками Грюнвальда.
Рюкзак прижат к груди, руки обнимают колени, голова повернута набок, рот открыт. Наказанный ребенок. Потерпевший поражение мужчина.
Приговоренный к вечному мраку в недрах Блеттербаха.
Я представлял себе, что он выстрадал здесь, один, со сломанной ногой, когда полз в поисках спасения. Представил себе удушающий мрак, галлюцинации, безумие. Медленную, мучительную агонию. И наконец, смерть.
Пустые глазницы черепа источали отчаяние, выходившее за пределы смертной тоски. Обезумевший человек, заточенный в самую ужасную из тюремных камер.
Убийца, да, но никто не заслуживает такого жестокого наказания. Я пожалел его.
И ужаснулся тому, что сотворили Вернер и прочие.
Не знаю, сколько времени простоял я перед трупом Оскара Грюнвальда, знаю только, что, когда сколопендра длиной в двадцать сантиметров выползла из тех же глазниц, какие меня к себе приковали, я, застигнутый врасплох, с омерзением отшатнулся и потерял равновесие.
Падая в озеро, я выронил фонарь. Волны сомкнулись надо мной с глухим плеском. Я попытался набрать в легкие воздуха, но только нахлебался воды. Ослеп и оглох.
Верх и низ перепутались.
Охваченный паникой, я барахтался, отчаянно молотя руками и ногами, но опускался все ниже: легкие горели огнем, в желудок проникал этот яд, отдающий желчью.
Все стало черным, всюду был мрак.
Я подчинился инстинкту, и это спасло мне жизнь. Выпутался из рюкзака, предоставил его силе тяжести. Ощутил, как он опускается. И тогда изо всех сил рванулся в противоположном направлении. Вверх на пару метров, которые чуть не оказались для меня роковыми.
Выплыв на поверхность, я долго отплевывался, хватая ртом воздух, и, вместо того чтобы куда-то двигаться, лег на воду.
Не все сразу, сказал себе я. Восстанови дыхание. Осмотрись. Найди берег. И плыви к нему так быстро, как только сможешь.
Фонарь, прикрепленный к каске, мигал. Наверное, ударился обо что-то, пока я падал. Короткие вспышки (свет, тьма, свет, тьма) мерцали на черной, неподвижной воде, но эти блики не помогали глазам привыкнуть к темноте, даже наоборот. Однако в какое-то из светлых мгновений мне показалось, будто я вижу берег, и я поплыл в том направлении. Неторопливым, размеренным брассом.
Но.
