Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Рокот мотора меня убаюкал, я задремал. Уборка утомила меня больше, чем можно было предположить. Спал я недолго. Сигарета, догорев до фильтра, обожгла мне пальцы, и я проснулся с бранью на устах. Распахнул дверцу и выбросил дымящийся окурок.
Но не увидел, как он исчезает в сугробе. Я огляделся в растерянности. Слева не было видно светящейся вывески супермаркета. Не было видно ничего. На мгновение я подумал, что ослеп. Небо и земля стали неразличимы.
— Всего лишь снег, — проговорил я, стараясь унять тревожно бьющееся сердце.
Но старый тамбурин колотился в неистовом ритме. Я поднес руку к груди.
— Сильная вьюга, ничего другого. Уймись наконец.
Вернер мне рассказывал о снежных бурях. Буря — это не просто снегопад. Снегопад по сравнению с бурей — это как летняя гроза рядом с самозарождающимся ураганом. Вьюги являются в тишине, они хуже тумана.
Они ослепляют.
У меня засосало под ложечкой. Вокруг все было белым-бело.
Я захлопнул дверцу, судорожно дыша. Я знал, что сейчас произойдет, хотя и не желал с этим мириться. Но волей-неволей мне пришлось проглотить порцию дерьма, которую этот день — 1 февраля — мне уготовил.
Оно явилось. Еще как явилось.
ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство.
Шелест.
Голос Бестии.
Сначала — шум, какой возникает, когда настроишь радиоприемник на нерабочую волну. Через несколько мгновений он стал таким же материальным, как руль, в который я вцепился изо всех сил. Я пытался бороться, следил за дыханием, делал все, что врачи советуют делать при панических атаках. Не помогло.
Полный паралич.
Убирайся.
Этот голос. И запах. Запах Бестии. Отдающий металлом, проникающий в рот, обволакивающий. Древний запах. Такой древний, что все переворачивается внутри. Ведь Бестия — тоже древняя. Такая древняя, что… я в конце концов завопил.
Левой рукой нащупал кнопку на дверце. Выбросился наружу. Ушиб колени: благодатная боль.
Шелест стих.
Я стоял не двигаясь на четвереньках посреди парковки, и снег забивался в складки одежды. Его ледяное прикосновение привело меня в чувство.
Я помотал головой. Смахнул слезы. Поднялся.
— Я живой, — проговорил вслух.
Живой, стою посреди снежной бури. Видимость метра два, может, меньше.
Я вернулся в машину. Включил фары. Завел мотор и тронулся с места, чувствуя, как скользят шины.
Она выскочила из ниоткуда.
Стояла, разинув рот, раскинув руки, как распятый Христос. Одетая в синюю куртку, слишком легкую для такого мороза. Автомобиль застыл в десяти сантиметрах от ее ног.
Бригитта Пфлантц посмотрела на меня, потом на небо.
И в мгновение ока рухнула на асфальт.
Я бросился на помощь. Она была в полузабытьи, скорее от спиртного, чем от падения.
Мне пришлось волочить ее к машине, она не стояла на ногах.
— Бригитта? Ты слышишь меня, Бригитта?
Женщина вцепилась мне в руку. Глаза ее лихорадочно блестели.
— Домой.
— Я должен отвезти тебя в больницу.
— Домой, — повторила она.
— Не думаю, что это хорошая мысль. Тебе нужна помощь.
— Единственная помощь, какая мне нужна, Сэлинджер, — это помощь Господа. Но Он уже давно меня оставил. Помоги мне сесть. Я покажу дорогу.
Я застегнул на ней ремень безопасности. Мы поехали.
Бригитта жила в старом доме с облупившимися стенами. Жалюзи на окнах покоробились, разбухли от сырости.
Внутри было еще хуже. Дом запойной пьяницы, сказал я себе, едва Бригитта, нашарив в сумочке ключ, умудрилась вставить его в замочную скважину. Всюду бутылки. На каждом предмете мебели — слой жира и пыли. Запах как в клетке какого-нибудь животного.
Я уложил Бригитту на диван. Только тогда заметил, что женщина обута в легкие тряпичные туфли. Я осторожно снял их. Ноги у нее посинели, руки и губы тоже. Она стучала зубами. Белки глаз были мутные, желтушные, а расширенные зрачки неотступно следили за мной. В углу я откопал пару одеял, все в каких-то пятнах, которые вполне могли быть засохшей блевотиной. Но я уже притерпелся к вони и не слишком привередничал.
Я укрыл ее, стал растирать.
— Ты точно не хочешь, чтобы я вызвал врача?
— Мне уже лучше. Хватит тереть. Что бы сказала твоя жена?
Я плотнее укутал ее и закурил. Только сейчас ощутил, что весь взмок от пота. Теперь, когда страх прошел, я разозлился. Ведь я чуть не задавил ее. И меня прорвало:
— Какого черта ты шляешься по дорогам полуголая в такую пургу? Ты могла совсем околеть, дура проклятая!
— Я алкоголичка, Сэлинджер. Ты не заметил? — пробормотала она. — Так ведут себя все алкоголики. Причиняют неприятности себе и другим.
Она улыбнулась.
Улыбка меня остановила. Нежная улыбка.
— Хочешь чего-нибудь выпить, милости прошу, — сказала Бригитта; на ее лицо мало-помалу возвращались краски. — Есть из чего выбрать. И спасибо, что не наехал на меня.
— Не за что благодарить, — буркнул я.
Бригитта вытянулась на спине, одернула одеяло, словно то было вечернее платье.
— Да нет, есть за что. Всегда есть за что благодарить. В ту ночь, когда Гюнтер погиб, я хотела поблагодарить его, да не успела. Присядь.
В ушах зашумело, словно ее слова низринули меня с высоты.
Я откопал стул, погребенный под грудой старых газет. Сбросил их на пол, уселся.
