Из-за этого экспертного заключения Манфред потерял уйму денег. Неопровержимый, железобетонный факт.
И что произошло потом?
Манфред дожидался удобного момента, и наконец ему повезло: самозарождающаяся буря гарантировала идеальное прикрытие для бойни. Он убил Курта, Эви и Маркуса. Потом избавился от Оскара Грюнвальда.
И снова голос Майка зазвучал у меня в голове, споря и противореча.
А Командир Крюн?
Это правда: Макс собрал досье на самого богатого человека в деревне и исключил его из списка подозреваемых, но богачам ничего не стоит купить себе алиби, которое бомбой не взорвешь. Алиби, в которое поверили все, даже чокнутый параноик Макс, но не Гюнтер. Гюнтер пришел к тем же выводам, что и я, но у него не хватило духу выдать брата.
Вот в чем заключались волнующие откровения, на которые он, напившись, намекал Бригитте.
Все сходилось.
Человек, превративший Зибенхох в один из основных центров туризма в регионе, на самом деле был жестоким убийцей. Деньги, которые каждый обитатель деревни тратил ежедневно, были запятнаны кровью трех невинных жертв. Эви, Курта и Маркуса. Оставался только один вопрос.
Что делать дальше?
Снова поговорить с Бригиттой, сказал я себе. Может быть, какая-нибудь подробность придет ей на память. Может быть, Гюнтер на что-то ей намекал, а она запамятовала. Да, сказал я себе, Бригитта может стать ключом к разгадке.
Я подъехал к своему дому, не замечая, что свет не горит. Припарковался, спрятал блокнот во внутреннем кармане куртки. Потом вытащил ключ.
— Где ты пропадал?
Голос Вернера.
Я подскочил.
— Ты меня напугал.
— Где ты был?
Я никогда не видел его в таком состоянии. Под глазами тени, кожа натянулась до прозрачности, глаза красные, будто от слез. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно готовился устроить мне взбучку.
— В Больцано.
— Ты проверял телефон?
Я вытащил аппарат. Он был разряжен.
— Упс.
Вернер сгреб меня за воротник. Несмотря на возраст, хватка у него была стальная.
— Вернер…
— Мне позвонил Манфред. Сказал, будто ты собираешься писать книгу. Что задавал ему всякие вопросы. Ты мне лгал, — отчеканил Вернер. — Ты лгал своей жене.
Я ощутил сосущую пустоту внутри.
Свет не горит. Голоса не слышны. Это может означать только одно: Аннелизе исполнила угрозу. Оставила меня.
Почва ушла у меня из-под ног.
— Аннелизе знает?
— Если знает, то не от меня.
— Тогда почему никого нет дома?
Вернер отпустил меня. Отступил на шаг, глядя на меня с отвращением.
— Они в больнице.
— Что случилось? — спросил я, запинаясь.
— Клара, — проговорил Вернер.
И залился слезами.
Мне не позволили ее увидеть. Нужно потерпеть. Сесть, почитать журнальчик. Подождать, пока придет кто-то там. Шесть букв: «нельзя».
Я раскричался.
Мне велели вести себя потише.
Я развопился еще пуще и двинул санитару в физиономию. Тот, защищаясь, прижал меня к стене. Я стукнулся затылком об огнетушитель.
Кто-то вызвал охрану. Десять букв: «бесполезно».
Даже при виде ребят в мундирах я не унялся. Осыпал бранью двух полицейских, которые схватили меня, будто преступника. Но я таковым не был, я принадлежал к еще более опасному классу живых существ: был отцом, обезумевшим от страха.
Я не оставил им выбора.
Они повалили меня на пол и надели наручники. Почувствовав, как запястья сковывает металл, я осанател. Получил вдобавок пару знатных ударов по почкам. Наконец меня силком усадили на неудобный пластмассовый стул.
— Господин Сэлинджер…
— Снимите с меня наручники.
Вокруг нас собралась небольшая толпа. Пара санитаров, уборщик, то и дело шмыгавший носом. Несколько пациентов.
— Моя дочь, — проговорил я по слогам, с трудом сдерживая гнев. — Я хочу увидеть мою дочь.
— Это никак невозможно. — Санитар обращался скорее к полицейским, чем к вашему покорному слуге. — Девочка в интенсивной терапии, с мамой. Доктор сказал, что…
Я поднял голову и заорал с пеной у рта:
— Плевать я хотел на то, что сказал ваш доктор, я хочу увидеть мою дочь!
Я расплакался.
Стало легче.
Может быть, это всех растрогало. Я, во всяком случае, немного унялся.
Наконец полицейский, который надел на меня наручники, заговорил:
— Если вы принесете извинения санитару, думаю, мы с коллегой забудем все, что здесь произошло, и отпустим вас. Но только если вы пообещаете, что не сорветесь снова. Понятно?
Я почувствовал, как с меня снимают наручники. Мне принесли воды.
Вода была теплая, но я выпил полный стакан.
— Когда я смогу…
Ответил санитар, которого я чуть не изувечил:
— Уже скоро, имейте немного терпения.
— Терпение. Восемь букв, — пробормотал я. — Восемь букв — это так много.
— Вы что-то сказали?
— Ничего, простите меня.
Я ждал. И снова ждал.
