Девять букв: «Сэлинджер».
Я заметил проблесковые огни патрульной машины карабинеров. И машины «скорой помощи». У меня пересохло в горле.
Машина «скорой помощи» с выключенной сиреной стояла у дома Бригитты.
Я припарковался в неположенном месте.
— Что случилось? — спросил я у туристки, замотанной в шерстяной шарф кричащей расцветки.
Та наклонилась к машине:
— Кажется, кто-то стрелял.
— Кто?..
— Женщина. Говорят, она застрелилась.
Я не дослушал до конца. Выскочил из машины. Зеваки образовали небольшую толпу. Я пробивался вперед, пока грубая рука карабинера не остановила меня.
Мне было все равно. Я стоял столбом, пока парамедик у двери Бригитты что-то говорил в телефон. Я видел, как из его рта вырывались облачка голубоватого пара. Толпа вытолкнула меня вперед. Я, ошеломленный, все смотрел на парамедика, пока тот не положил сотовый в карман и не вошел в дом.
Я попытался что-то разглядеть.
Ничего не увидел.
Санитары в комбинезонах, сиявших в лучах призрачного февральского солнца, вышли с носилками. Под простыней явственно угадывалось человеческое тело, и толпа притихла, затаив дыхание.
Я невольно отвел взгляд от носилок, которые санитары заталкивали в машину «скорой помощи». Так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.
— Ты.
Этот голос я тотчас же узнал.
Манфред. Вне себя. Из-под расстегнутого пальто верблюжьей шерсти видна заношенная рубашка, кое-как заправленная в брюки. Небритый, без галстука.
Он поднял руку и ткнул в меня пальцем:
— Ты.
Голос был грому подобен.
Многие повернулись ко мне.
Манфред подскочил в мгновение ока. Остановился меньше чем в двух метрах от меня. Из внутреннего кармана пальто вынул бумажник.
И все время смотрел мне в глаза. С ненавистью.
Взял первую банкноту, скомкал ее и бросил в меня. Она покатилась в снег.
— Вот тебе деньги, Сэлинджер.
Вторая банкнота задела мне лицо.
— Разве не этого ты хотел? Для чего еще снимают фильмы? Чтобы нажиться. Хочешь еще?
Третья попала мне в грудь. Наконец Манфред, дрожа, швырнул в меня весь бумажник.
Я стоял не моргнув глазом, впав в ступор от его агрессии.
— Я видел, как ты выходил из ее дома, Сэлинджер. Вчера.
Карабинер переводил взгляд с меня на Манфреда, явно не зная, что ему предпринять. Мы оба его игнорировали. Вокруг нас образовалось пустое пространство.
Манфред сделал шаг вперед:
— Ты убил ее, гнусный червяк.
Манфред хотел наброситься на меня, но карабинер его удержал. Мелькнул мундир защитного цвета. Командир Крюн.
Он взял меня за локоть.
— Я не убивал Бригитту, Манфред. Это ты ее убил, дерьмо вонючее, — завопил я, сопротивляясь. — И мы оба знаем почему.
Макс силой затащил меня в переулок, откуда не было видно ни дома Бригитты, ни Манфреда. Только отблески синих мигалок на вывеске парикмахерской.
Я закрыл глаза.
— Она в самом деле умерла?
— Покончила с собой.
— Ты уверен?
Макс кивнул:
— Застрелилась из охотничьего ружья.
— Когда?
— Соседи услышали выстрел перед самым рассветом и сообщили мне. Дверь не была заперта. Я посмотрел и вызвал карабинеров и «скорую помощь».
— Это не самоубийство.
Макс смерил меня взглядом:
— Тяжкое обвинение, Сэлинджер.
— Ее убил Манфред.
— Она покончила с собой.
— Почему ты так уверен в этом?
— Она напилась, — короткая пауза, будто он хотел добавить «как всегда», но посовестился, — всюду валялись бутылки. Госпожа Унтеркирхер встретила ее вчера вечером. Бригитта была пьяна в стельку.
— И что госпожа Унтеркирхер сделала для Бригитты? — спросил я с горечью.
— То, что все мы делали долгие годы, Сэлинджер. Ничего.
Под его пристальным взглядом мне пришлось опустить глаза.
— Бригитта не покончила с собой. Ее убили. Убийца — Манфред.
— Повторяю: тяжкое обвинение.
— Я отдаю себе в этом отчет.
— У тебя есть доказательства?
Я закурил сигарету. Предложил ему.
— Нет.
— Тогда держи язык за зубами. Всем и так нелегко.
— Скажи мне правду, Макс: ты не заметил ничего странного? Ничего, что могло бы…
— Совершенно ничего.
— Ты сказал, дверь была открыта.
— Бригитта пила, Сэлинджер. Пьяницы оставляют детей в машине в июльскую жару, забывают выключить газ, а потом щелкают вот такой штукой.
Он был прав.
Но я знал: в чем-то он ошибался.
— Может быть, я не должен тебе этого говорить, — произнес Макс, — но у Бригитты в руках была фотография.
— Фотография Эви?
— Гюнтера.
— Думаешь, это улика?
— Думаю, это предсмертное послание, Сэлинджер. Ни больше ни меньше.
Дальше говорить было особо не о чем. Мы распрощались. Макс вернулся на место самоубийства, я — к своей машине. Садясь за руль, я заметил, что к куртке прицепилась банкнота в пятьдесят евро.
Я выбросил ее в окошко.
Завел мотор и поехал прочь.
Я приехал в Больцано к девяти. Найти самого большого в мире медведя мне не удалось, но тот, который этим утром явился в палату Клары, немногим ему уступал.
— Как ты, малышка?
— Голова болит.
— Меньше, чем вчера?
— Меньше.
Клара погладила мохнатую морду плюшевого медведя, и личико ее сделалось серьезным. Такое же выражение я приметил у нее накануне. Будто ей нужно было сообщить мне что-то важное, но не хватало духу.
Я улыбнулся.
Ласково взял за подбородок, развернул к себе.
— Что случилось, малышка?
— Ничего.
— Шесть букв, — проговорил я.
