Между тем Ваня Бархоткин с Зинаидой брели уже в начале Большой Татарской улицы, нелепо-широкой, пыльной, с выщербленной мостовой, и неприглядными, обшарпанными строениями по сторонам, словно занесенными из какого-нибудь глубоко провинциального городка. Они добрели до пятиэтажного дома, выкрашенного желтой краской, еще, вероятно довоенной постройки, нижний этаж которого занимал гастрономический магазин, вошли в угловой подъезд и поднялись на пятый этаж в чрезвычайно тесном лифте, по-настоящему рассчитанном на одну толстушку и чемодан. Зинаида отперла своим ключом дверь, обитую коричневым дерматином, и они вошли в небольшую квартирку, едва освещенную приглушенным красным светом, до того неестественным, что Ивану стало не по себе.
Старуха Лидия Николаевна полулежала на диване, прикрывшись пледом, и сосредоточенно рассматривала потолок. Она ответила на приветствие дочери легким движением руки и внимательно посмотрела на Бархоткина, который стоял в дверях, опершись о притолку, — тот, в свою очередь, ответил вежливым движением головы.
— С чем пожаловали на ночь глядя? — поинтересовалась старуха, переведя взгляд с Ивана опять же на потолок.
— Да вот зашли тебя навестить, — отозвалась Зинаида, — и заодно попросить на пару дней отцовское ружьецо.
— Это еще зачем?
— Затем что у Ивана на даче завелась бешеная лиса.
— Видите ли, какое дело, — в задумчивости проговорила хозяйка дома, — это не просто ружьецо, это нехорошее ружьецо. Из него в пятьдесят первом году застрелили одного генерала тяги, который, между прочим, был зануда, отчаянный бабник и шахматист. Как-то раз этот генерал проиграл всю ночь в шахматы со своим адъютантом и выиграл у парня четырнадцать партий сряду, а тот на него так за это обиделся, что возьми из ружья-то генерала и застрели… Мой покойный супруг потому впоследствии и купил эту двустволку, что вещь-то курьезная и некоторым образом раритет. А этот адъютант орел был мужик, сейчас таких не делают…
«Полагаю, что и старух таких больше не делают», — подумал Бархоткин и вытащил из кармана пачку «дукатовских» сигарет. Вслух он сказал:
— Оружие с биографией, от такой штуки добра не жди.
Зинаида заметила:
— У отца было много разных занятных вещиц, которые он покупал, как тогда говорили, с рук. Был золотой ножик для разрезания бумаги, палочки красного сургуча письма запечатывать, музыкальная шкатулка еще екатерининских времен, костяные веера, цилиндр «шапокляк», портсигар из карельской березы и много еще чего… Теперь и вещей-то таких нет в природе, и никто не скажет, что это за диковинка такая — палочка красного сургуча.
— Конечно, у каждого времени свои вещи, — подтвердила Лидия Николаевна и села на своем диване, видимо, оттого что говорить полулежа ей было несколько тяжело. — После войны, когда женщины из культурных еще говорили друг другу «дама», эти самые дамы летом обязательно носили ажурные перчатки, а зимой — муфты из чернобурки, никто не выходил из дома без головного убора, и мужчины всегда просили разрешения закурить. Вроде бы революция совершенно исковеркала жизнь вообще и жизнь цивилизованного класса в частности (одни «губсанпросветы» чего стоят), а вот поди ж ты: как-то выжили культурные традиции нации и продержалась связь времен, пожалуй, до самого Леньки Брежнева, вахлака. У этих мужланов кампания против «безродных космополитов» в сравнительной лингвистике, а мы свое: при девушке «черного» слова не скажи, даме первым руку не подавай… Кстати, вы знаете, что такое «черное» слово?
Бархоткин неуверенно кивнул, Зинаида раздраженно вздохнула и отвела взгляд.
— Так вот, при девушках даже «черного» слова себе никто не позволял, мужчины, здороваясь, приподнимали свои фетровые шляпы, и даже простой народ напивался пьян только каждое первое и пятнадцатое число. Нет: как хотите, молодежь, а демократия — это крах!
— В каком смысле? — поинтересовался Иван и попросил разрешения закурить.
— Наверное, в том смысле, — предположила Зинаида, — что дуракам воли давать нельзя.
— Нет, — возразила старуха, — это я сказала в том смысле, что демократия во вторую очередь всеобщее избирательное право, а в первую — прямая диктатура непросвещенного большинства. Ведь что получается на самом деле: тон-то задают те, кто обожает песенки из блатного репертуара, с утра до вечера лакает пиво и читает исключительно объявления на столбах! Конечно, никто не может вам запретить увлекаться 21-м концертом Моцарта, это правда, но тогда вы автоматически попадаете в категорию отщепенцев, уродов, которых не любят и норовят изолировать от общества, чтобы они не пугали простой народ. Недаром «ленинская гвардия» и встала на путь этой самой изоляции сразу после октябрьского переворота, потому что, конечно, человек, который, здороваясь, приподнимает свою фетровую шляпу, — вредительский элемент.
