Раньше я никогда не касалась его вещей – считала, что это неправильно: узнавать о друзьях то, чего, возможно, они не хотят раскрывать. И вдруг я проваливаюсь, да так глубоко, что не сразу понимаю, где оказалась.
Я вижу Митю: он стоит в дверях, уже совсем одет, даже одну из перчаток надел. В его руке – моя фотография. Он медленно проводит пальцами по моему лицу и сжимает ладонь в кулак, будто хочет, чтобы лицо осталось в его пригоршне, но тут же прячет фотографию в нагрудный карман и выходит.
Звонит его телефон. В перчатках отвечать на звонок неудобно, и он стаскивает эту самую перчатку зубами и торопливо жмет на зеленую трубку. Его зрачки расширяются, перчатка падает в лужу. Это звоню ему я. Я нашлась.
Я сплю на его диване – я что, всегда так выгляжу, когда сплю? – и Митя, не раздеваясь, как был, в перчатках, садится в кресло напротив и смотрит – долго-долго смотрит. Я улыбаюсь во сне – и вдруг он тоже улыбается.
Почему он до сих пор не встал? Неужели ушибся так сильно? Я подбегаю к нему и вижу, как вокруг его головы растекается кровь.
Так вот что это был за хлопок! Нет, не может быть. Не может этого быть!
Я толкаю его, тормошу: вставай, вставай скорее! Но он все лежит и лежит, мягкий, как кукла. Он совсем меня не слышит, и я кричу – вдруг до него долетит мой крик?
Проходит, кажется, полвека, пока он открывает глаза – и смотрит на меня так, будто видит впервые.
Я замолкаю, сил кричать больше нет, а он вдруг легонько отталкивает меня в сторону, поднимается на колени и, осторожно балансируя, встает на ноги, сходит со скользкого участка, оглядывается на него:
– Когда уже коммунальщики асфальт почистят! Вон, кровь во льду намерзла. Опять, поди, какой-нибудь ребенок нос расквасил – или еще чего похуже.
Я так и сижу в сугробе на обочине. Он подходит ко мне, протягивает руку:
– Тоже упала? Сильно зашиблась? Вставай скорей. Я встаю сама, но потом зубами – оказывается, это очень удобно! – стаскиваю перчатку и беру его за руку. Пусть только он больше не падает.
Я такая же, как Дервиент. Я убивала, убивали меня, но я, как и он, не изменилась, осталась сама собой. Изменился только мир остальных. Всю жизнь я наблюдала, как он мерцает за стеклянной стеной. И вот – хлопок! – и стены больше нет.
Эпизод две тысячи двести восемьдесят восемь, решаю я. Хорошее, честное число. Двойная бесконечность, а из первых двух цифр можно тайком извлечь еще одну бесконечность, запасную.
Начинается дождь. Не слишком типично для тридцатого декабря. Зато лед наконец растает. Никто больше не разобьется сегодня.
В сентябре мы едем в Ригу, навестить орган Домского собора.
Мне хотелось туда с тех пор, как я прочитала о нем. Я вообще много читаю об органах – мама говорит, нужно иногда отдыхать от учебы. Так вот. Среди органов есть настоящие монстры. Например, гигантский инструмент в Филадельфии – двадцать восемь тысяч семьсот пятьдесят труб. Он меня ужасно пугает. Даже тот, что в Пассау, – семнадцать тысяч семьсот семьдесят четыре трубы – довольно страшный. А у рижского четыре мануала, сто двадцать четыре регистра, а труб всего шесть тысяч семьсот шестьдесят восемь. Число выглядит смешно, будто строители никак не могли определиться, шестьдесят семь или шестьдесят восемь, спорили и ссорились, а потом плюнули и оставили как есть. Всю зиму и все лето я мысленно раскладывала в ряд, от самой маленькой к самой большой, эти непостижимо разные – от тринадцати миллиметров до десяти метров длиной – трубы, и всякий раз у меня перехватывало дыхание.
Мы покупаем билеты и попадаем в зал. Расписные фасадные трубы органа взлетают прямо над входом, напротив алтаря. Я читала, они давно не звучат, отслужили свое, но их оставили – наверное, из уважения. А новый орган выстроили позади. Бабушке бы это понравилось. Мне тоже приятно.
Ряды стульев расположены нерегулярно: одни параллельны алтарю, другие – центральному проходу. Если сложить собор по оси симметрии, получится красота.
В зале повсюду цветы. Стулья украшены маленькими белыми букетиками – персиковая роза в белоснежном облачке гипсофилы, атласная лента. Перед алтарем огромные сабли белых гладиолусов. Видимо, сегодня здесь свадьба.
С двух сторон от прохода висят небольшие экраны – чтобы было видно, кто играет и как справляется с этим. Пока что на экранах никого нет, видны только органные мануалы и пустая скамейка. Мы занимаем свободный ряд из трех стульев. Митя кладет на третий стул свой рюкзак, теперь рядом с нами никто не сядет. В программке с петушком по-английски и по-латышски написано, что сегодня у органа Илзе Рейне. Это имя ни о чем не говорит мне.
Какая-то дама трижды звонит в колокольчик у дальней стены, и тут же на экране появляется мадам Рейне. Не глядя в камеру, она садится на скамейку, раскладывает ноты. Правильно ли называть ее мадам? Она выглядит совсем девочкой: светлые, коротко стриженные волосы, простая белая футболка и белые джинсы. Будто это она сегодня невеста.
