— Женя, ты, конечно, весь из себя Фёдор Конюхов и Жак Ив Кусто в одном флаконе, и наверняка умеешь питаться сушёными медвежьими какашками, подтираться крапивой и выживать в пустыне с одним перочинным ножиком и куском бутылочного стекла. Я понимаю, что на твоём фоне мы все выглядим жалкими городскими ушлёпками и никчёмными беспомощными неумехами.
— Именно так, — вставил Женя, — я бы не смог сказать лучше, очень благодарен тебе за удачную формулировку.
— Но, Женя! Ты забываешь, что мы из обезьян сделались человеками благодаря извечной тяге к комфорту. К примеру, одной древней обезьянке в какой-то момент стало тяжело выносить общество другой обезьяны, менее воспитанной, но, к несчастью — более сильной. От этого она испытывала дискомфорт и моральные страдания. Однако каким-то образом она догадалась взять в руки булыжник или подходящую палку, и весьма эффектно вышибла мозги раздражающей её особи. Всё, негативный фактор устранён, достигнут полный комфорт в окружающей среде обитания. А заодно приобретён ценный эволюционный навык в использовании орудий труда. Вот так, в очень упрощённой схеме, конечно, происходила эволюция человечества.
— Уж не пытаетесь ли вы, корнет, делать угрожающие намёки?
— Никак нет. Просто хочу показать наглядно, что тяга к комфорту есть непременное и естественное условие эволюционного взросления человечества в целом и его отдельно взятых индивидов. И, напротив, отрицание этого, сознательное движение вспять навстречу примитивным, — Андрей оглянулся вокруг, — я бы сказал, пещерным условиям существования — это регресс! Простите, если использую незнакомые для вас слова. Так вот, это инфантилизм, это детскость мышления и незрелость в развитии. Когда субъект вместо того, чтобы стремиться к последующим вехам своего внутреннего и общечеловеческого развития, увы, стоит на месте или даже скатывается назад к предшествующим возрастным этапам.
Это был полный разгром, но Женя совершенно без обид хохотал вместе со всеми. Подняв руки вверх, он заявил:
— Всё сдаюсь, я окончательно придавлен величием вашего интеллекта о, великий мыслитель современности!
Андрей склонил голову, всем видом показывая, что он великодушно принимает поражение оппонента.
Женя прижимал трубку старенького дискового телефона к уху и напряженно вслушивался в гудки: «Ну же, бери трубку, мам!» Мама не отвечала, наверное, опять занята на работе чем-то очень важным. Женя положил трубку, но подстёгнутый неприятной мыслью, тут же поднял её и стал набирать снова, старательно вращая полупрозрачный, покрытый густой сетью мелких царапин диск.
На этот раз мама подняла трубку:
— Алло.
— Алло, мам, я со школы пришёл, а тут папа опять…
— Он дома? Что делает?
Женя отрицательно покачал головой:
— Нет, он на улице, с Жулькой у подъезда сидит.
— Сильно датый? — голос мамы звучал приглушённо: наверняка она отвернулась от тёти Шуры, которая сидела с ней в одном кабинете, и прикрывала трубку ладонью.
Женя кивнул:
— Да, сильно. Он бы даже и не заметил, что я пришёл, если бы Жулька не начала лаять.
— Попробуй завести его домой.
— Но, мам. Пусть там сидит.
— Женя, пожалуйста… Не надо, чтобы он там сидел, в таком виде, — голос мамы дрожал, верный признак того, что она очень расстроена.
— Ладно.
Положив трубку, Женя пошёл на кухню, открыл окно и осторожно выглянул вниз.
На лавочке у подъезда сидел отец в помятой, выцветшей клетчатой рубашке и говорил с собакой, роняя пьяные слёзы.
— Знаешь ли ты, псина, каким я был? — вопрошал он, будто и вправду ожидая ответа, — знаешь?
Жулька, беспризорная дворняга, которую подкармливали сердобольные старушки со всего дома, смотрела ему в лицо ласковыми и всё понимающими глазами.
В последнее время отец нередко возвращался сильно выпившим с ночной смены в вагонном депо и частенько оставался сидеть у подъезда, подолгу не поднимаясь в их однокомнатную квартиру на втором этаже. Он или сидел, уставившись в одну точку невидящим застывшим взглядом, не замечая никого вокруг, или начинал цепляться к прохожим, выкрикивая что-то бессвязное и оскорбительное.
Сжав узловатые грязные пальцы в огромный кулак, отец протянул его дворняжке:
— Вот! Видишь?
Жулька вытянула мордочку вперёд и осторожно понюхала кулак.
Отца внезапно шатнуло, и он едва не завалился со скамейки вперёд на собаку, но в последний момент резко откинулся назад на спинку лавочки. Тонкие доски жалобно заскрипели под его мощной спиной.
Женя поморщился, папаня был в том состоянии, когда его могло разозлить всё что угодно, любое неосторожное слово или неправильный взгляд. Но это ещё полбеды. В этом состоянии он становился несговорчив и жутко упрям. Мольбами его в дом не затащишь.
Высунувшись в окно, Женя внимательно оглядел двор, очень не хотелось, чтобы его кто-то видел с отцом. Убедившись, что никого поблизости нет, Женя собрался уже выходить, но тут подъездная дверь открылась, и на улицу вышел дед Володя с третьего этажа. Жулька радостно кинулась к нему, виляя хвостом.
Оглядев деда Володю мутным взором, отец изрёк:
— А-а, ты ещё жив, старый мухомор?
