Положение Суворова стало невыносимым. В подчинении у него не было, по сути, ни флота, ни сухопутных войск, потому что оба полка Казанской дивизии так и не прибыли в Астрахань. Он считал себя сосланным и, лишенный любимого дела, был ввергнут в состояние желчной раздражительности. В Астрахани носились досужие сплетни о чудачествах генерал-поручика, а ставший известным эпизод церковного примирения Суворова с супругой еще более подлил масла в огонь. Чуткому до мнительности полководцу всюду мерещились враги, стремившиеся очернить и унизить его. Свои подозрения и обиды он вверял бумаге, забрасывая жалобными письмами Турчанинова: «Ныне чувствуя себя здесь забытым, умаление отдаленной команды, которая и вам в начале подозрительною казалась, не должен ли я давно сумневатца о колебленной милости ко мне моего покровителя? Одного его имея и невинно пишась, что мне уже тогда делать?., как стремитца к уединению, сему тихому пристанищу и в нем остатки дней моих препроводить?»
Отложив гусиное перо, Суворов перечитал написанное. А вдруг Потемкин и впрямь от него отступился? Тогда дело плохо. Затрут его придворные — розовые каблуки — и выскочки, нахватавшиеся чинов. Генерал забегал по комнате, гневно бормоча:
— Сей поднялся за привоз знамен, тот — за привоз кукол, сей по квартирмейстерскому перелету, тот — по выходу от отца, будучи у сиськи...
Внизу хлопнула дверь. Послышался раздраженный голос жены. Суворов сбежал по лестнице.
— Варюта? Что так рано из церкви?
Румяная, сероглазая, она готова была расплакаться от обиды. Мало того, что губернаторша Жукова не отдала ей ни одного визита, так еще и еле здоровалась.
Суворов замахал рукой.
— И совсем ей не кланяйся! Это вицере в меня метит!
Он не сомневался, что исполнявший обязанности губернатора Жуков, или, как он именовал его, «вице-ре», подстроил новую обиду. Хотя и не считаться с ним нельзя было: Жуков был женат на родной племяннице Потемкина Анне Васильевне Энгельгард.
— У него только куртаги на уме. Предаваться полнозлобно пляске да в карточный вист играть... Вице-ре и шут его Пиери — вот супостаты мои.
— Завтра Михайлов день, — напомнила Варвара Ивановна. — Мы к Пиери приглашены на обед.
Командир Астраханского полка Пиери не был подчинен генерал- поручику и откровенно пресмыкался перед Жуковым. Посещения по праздникам именитых горожан превращались для Суворова в подлинную пытку, но и отказаться нельзя — до ушей светлейшего дойдет...
Привыкши обедать очень рано, в восемь-девять часов, Суворов долго сидел с Варютой в гостиной у Пиери, ожидая приглашения к столу. Голландские часы в дубовом футляре били два, били три раза, а приглашения все не было. Но вот Пиери дал знак и сам бросился к дверям. Тотчас грянул скрытый ширмою военный оркестр, не удостоивший того Суворова по его приезде.
— Не двуклассной ли кто? — тревожно сказал Суворов жене.
— Полно, откуда здесь быть генерал-аншефу...
Суворов подскочил к окну:
— Ба! Вицереева карета! Тайного принимают как аншефа! — Он повернулся к слугам и сказал сдавленным от обиды голосом: — Чего ждете? Сейчас носите обед!
Когда Жуков в сопровождении Пиери показался в покоях, Суворов уже сидел за столом, пробуя блюда и отодвигая их одно за другим. Увидев вошедших, он схватился за живот:
— Кушанье застылое, переспелое, подправное. Мочи нет, велите доктора позвать! Пары воздвигло из моего желудка в мозг.
Он дал доктору пощупать пульс, поклонился Жукову и, притворно охая, отправился домой. Садясь в возок, грустно сказал жене:
— Благоразумно мне в собрания не ездить. Но, бывши среди десятипятнадцати тысяч солдат, могу ли я стать Тимоном-мизантропом?
Неуживчивый, самоуглубленный, склонный к неожиданным, озорным выходкам, генерал казался астраханским обывателям вздорным и смешным чудаком, к тому же оставшимся не у дел. О нем плели небылицы, припоминали и то, что передавалось недоброжелателями в Крыму. По городу из рук в руки стал ходить пасквиль, где Суворов выведен был под именем Фехт-Али-хана. Как считал полководец, сочинили пасквиль завсегдатаи куртагов у Жукова — бывший губернатор Астрахани генерал- майор И. В. Якоби, действительный статский советник М. С. Степанов и местный житель, негоциант Навруз-Али-Имангулов. До глубины души оскорбленный, Суворов метался по комнатам, изливая горечь перед близкими — Варютой и Митюшей, поручиком Горихвостовым, своим крестником и казначеем канцелярии:
— Тот я генерал, что идет завоевать Персию? Я только хвастаю, что близко сорока лет служу непорочно. Требовал у ханов красавиц? Стыдно сказать! Кроме брачного, я не разумею, чего ради посему столько вступаюсь за мою честь. Требовал лучших персидских аргамаков? Я езжу на подъемных. Лучших уборов? Ящика для них нет. Драгоценностей? У меня множество бриллиантов из высочайших в свете ручек! Индийских парчей? Я, право, не знал, есть ли там оне...
