Татары немедленно приступили к работе. Они таскали в лагерь туши на больной, еле державшейся на ногах чалой лошади. Удавалось привозить по две-три туши в день. Во время снятия кожи и разделки из барака выходили больные. Они еле передвигались, грязные, закопченные. Собирали протухшие кишки, сгустки крови, все это немытым варили на кострах. Сытые, выхоленные немецкие солдаты и офицеры с фотоаппаратами ходили вокруг лагеря, фотографировали. На третий день работы концлагеря кухня с объемистыми котлами вступила в эксплуатацию. К приходу с работы людей был сварен вкусно пахнущий суп из конины и неочищенной перемороженной картошки. При входе за колючую проволоку люди вставали в очередь к кухонному сараю, затем к повару с черпаком и просили налить погуще.
Повар Хайруллин Галимбай, или Гришка, в первый день отпуска пищи многим наливал полпорции, а требовавшим свое людям ударял по голове увесистым железным черпаком. Участвовавший при раздаче офицер в знак поощрения кивал ему головой и говорил: «Гут, гут». Вторым поваром был москвич Мельников Митя, невысокий паренек с черными, цвета смородины глазами, иссиня темной кожей, широким скуластым лицом. С первого дня люди становились в очередь к нему, присутствовавший офицер нахально заставлял вставать к Хайруллину.
В первый день черпак Хайруллина многим набил на голове шишки, в том числе и Темлякову. Выведенный из себя Темляков полученный суп вылил Хайруллину прямо в лицо. Последний спрыгнул с поварского места и хотел в полную силу применить черпак как средство избиения. Драке положил конец немецкий офицер, он крикнул на Хайруллина, который испуганно втянул голову в плечи и ждал развязки. Офицер велел Темлякову снова подойти к котлу и заставил Хайруллина наполнить похлебкой доверху гильзу 120-миллиметрового орудия, которая служила котелком. Хайруллин налил ему почти три черпака. Офицер, улыбаясь, сказал: «Гут, зальдат». С тех пор Хайруллин не кричал на Темлякова, а относился к нему с почтением и наливал ему всегда с добавкой. Люди недоумевали, говорили, что не к добру в офицере проснулась человеческая совесть.
Повар Гришка по лагерю ходить один опасался, его всегда сопровождал брат Хайруллин Изъят, по-русски его звали Яшка. Это плотный 25-летний парень со скуластым лицом, с чуть азиатским разрезом черных глаз. Высотой около 2 метров. Несмотря на истощенность, он подлазил под живот лошади и, разгибаясь, поднимал ее на своих широких плечах. Он возглавлял команду по заготовке конины для лагеря. Они искусно привязывали дохлую лошадь за хвост, тащили ее на полудохлой лошади в лагерь.
Лошадь шла медленно и часто останавливалась. Подвыпившие испанцы, стоявшие в деревне Борки, окружили плотным кольцом процессию, казавшуюся им до крайности смешной. Доведенный до отчаяния Хайруллин Яшка решил показать им свою силу. Он сначала отчитал лошадь за беспомощность и полную дистрофию. Затем сказал: «Раз ты не можешь идти сама, я тебя понесу». С этими словами он подлез под живот лошади, поднял ее, и, разогнувшись во всю свою высоту, под аплодисменты испанцев пронес около 10 метров. Истощенная лошадь, как мешок, висела на его могучих плечах и, по-видимому, ждала, когда ее донесут до конюшни.
Щедрые испанцы, имевшие в душе симпатию к русским людям, надавали сигарет, хлеба и сыра Хайруллину и его двум односельчанам Ахмеду и Мухаммеду.
Отдохнувшая за это время лошадь снова потянула на веревочных постромках своего дохлого сородича.
Гришка жил в одной комнате с переводчиком Выхосом, а его брат Яшка со своими друзьями Ахметом и Мухаммедом как телохранители спали у дверей комнаты. Гришка кормил их досыта похлебкой, при разделке трупов лошадей они пользовались правом на ливер и голову. Поэтому все трое чувствовали себя прекрасно, истощены не были.
Корчагин поправился быстро. Удар в голову, по-видимому, был не очень силен. Ходил по лагерю с дубинкой, говорил всем оскорбительные слова, ругался всеми существующими русскими ругательствами. Иногда махал перед носом дубинкой, но никого не бил.
Как ни трудно жилось людям, но время шло своим чередом. Земля стремительно неслась вокруг солнца, вращаясь вокруг своей оси, отсчитывала минуты, часы. Часы, в свою очередь, стекались в дни и ночи.
За полмесяца существования лагеря похоронная команда заполнила трупами пять обширных ям, сверху на полметра прикрывая комьями мерзлой земли. Умерло более 150 человек. На кладбище появилось пять крестов. Под каждым покоились замученные от голода и холода молодые люди.
По приказу коменданта, немецкого офицера, с мертвых людей снимались шинели, гимнастерки с брюками и обувь. Хоронили в одном белье с копошившимися тысячами вшей. Шинели, брюки и гимнастерки почти со сплошным покрытием вшей относили в сарай и складывали в кучи.
Большинство людей умирало не болея. Вечером многие приходили с работы, еще с большим аппетитом ели похлебку, ложились спать и больше не просыпались.
