Разум подполковника проснулся. Он строго спросил: «Когда в армию призваны?» Тоська ответила: «В армию не призывалась. В начале войны вернулась из мест заключения и приехала в деревню к матери в 10 километрах отсюда. Эвакуироваться не захотела, зная, что нужды хватишь. В 1942 году пришла рабочей в организующееся подсобное хозяйство. Я не военная, а чисто гражданская. Военную форму, как и все, ношу только на работе». «Но почему вы записаны в списки?» – снова тихо пробурчал Кудрявцев. Тоська небрежно ответила: «Этого знать не могу. Вот вам мои документы». Быстро засунув руки в лиф к грудям, вытащила паспорт и справку об освобождении из заключения. Кудрявцев прочитал, поморщился, протянул обратно бумаги: «Придется вас отчислить и эвакуировать в тыл. Сегодня же о вас доложу».
Голос Тоськи дрогнул, на глазах появились слезы. Она просила: «Все буду делать для укрепления дисциплины, только не отсылайте в тыл».
Я грубо оборвал ее: «Хватит паясничать. Обойдемся без вашей помощи. Прошу вас, товарищ подполковник, немедленно отправить ее не в тыл, а в особый отдел».
Подполковник поморщился и проговорил, по-видимому, на языке было одно, а сказал другое: «Обойдемся без всяких отделов. Сопроводите, пусть собирает вещи. Направим, пусть работает на благо Родины».
После отправки Тоськи Криницыной дисциплина налаживалась. Военные и невоенные по команде становились в строй. Выполняли все мои команды. Насмешек больше не было слышно. Ребята говорили: «Не жизнь, а малина».
Путро и тот наелся досыта, заметно растолстел. Отдых длился недолго, сначала было отозвано и направлено в батальоны 77 стрелкового полка 17 человек. Нас осталось четверо. Через три дня пришел приказ и нам собираться с вещами и явиться в распоряжение начальника ПФС полка.
Мы снова приступили к охране сена, прессованию и укладке в штабеля. На двух солдат оставили двух командиров – Бахарева и меня. Рядовыми в нашем подчинении были Путро и Моисеев.
Жили мы неплохо. Дни становились короткими, а ночи длинными, поэтому спали, сколько хотели. Ели тоже досыта, так как к солдатскому пайку добавляли грибы. Их в лесу было очень много, особенно опят. Нам не угрожали ни пули, ни осколки снарядов.
Несмотря на спокойную жизнь, на сердце у меня скребли кошки. При воспоминании об откомандировании из взвода разведки, о недоверии на лбу появлялся пот.
Лежа на сене в теплой землянке, я вспоминал каждый день пребывания разведчиком, разговоры с начальством. Лишнего нигде не говорил. Вел себя достойно солдата. Поэтому с отчаянием ждал распоряжения, то есть команды собираться с вещами.
Что такое – везет в жизни, на службе, в работе.
Не так уж много счастливчиков во всем нашем полку, которые живут в свое удовольствие. Их жизнь проходит гладко и течет тихо, как небольшая лесная речушка с минимальным уклоном дна.
Они родились счастливыми, им везет, начиная с пеленок. Вот к ним-то и относился Бахарев. Чья-то всесильная рука шефствовала над ним и держала его далеко от переднего края. В дополнение его грудь была увешана двумя медалями "За отвагу" и орденом Красной Звезды.
В голове у меня, как кинолента, вспоминалось нелегкое детство. Небольшая деревня, затерянная в лесах вятской земли, где живут старики – отец и мать. С семи лет приучили меня ко всем полевым крестьянским работам. За неказистый внешний вид в семье был нелюбим, но терпим. Я рос нескладен и некрасив. Любимчиком семьи был младший брат Степан. Он рос красивым, крепко сложенным. Два года, которые нас разделяли по возрасту, быстро сгладились.
К 12-ти годам он догнал меня в росте и физической силе, без особого усилия поборол. Поднимал и уносил тяжести больше моего. В драке победителем всегда выходил я. Дрались мы с ним из-за каждого пустяка. На улице он меня уважал и боялся. Дома, при отце, матери и старших братьях, драку затевал первый он и иногда выходил из нее победителем, так как защита всегда была только на его стороне. Частенько мне попадало от него, и добавки получал от старшего брата Егора.
Жили мы в деревне средне. С раннего детства знали цену куску хлеба. Песчаные земли давали низкие урожаи. Сеяли рожь, овес и ячмень. Своего хлеба хватало только до Нового года или, как говорил отец, до Рождества. Сажали много картофеля, который на 50 процентов заменял хлеб.
Чистый хлеб без примеси картошки ели только в праздничные дни. На его покупку продавали выкармливаемый скот, собирали и продавали бруснику целыми возами. Отец зимой делал сани и стучал в кузнице кувалдой.
