Шервуд Андерсон (1876–1941) оказал заметное влияние на самых известных американских писателей XX века, в том числе Уильяма Фолкнера, Томаса Вулфа, Джона Стейнбека, Эрнеста Хемингуэя. Его проза насыщена пронзительным психологизмом, что отличает и роман «Свадьба за свадьбой». Заурядная на первый взгляд интрижка между преуспевающим женатым фабрикантом и его секретаршей приводит к трагедии и становится для героев поводом погрузиться в тайную жизнь собственного сознания, полную как низменных порывов, так и подлинной красоты. Шервуд Андерсон не только предвосхищает войну поколения шестидесятых с пуританской моралью, но и создает удивительно смелую и тонкую картину духовного перелома, приводящего человека на грань безумия.
Sherwood Anderson
Many Marriages
Серия «Классика XX»
Оформление серии Е. Кузнецовой
Гений Андерсона порождает собственный мир с такой силой убеждения, что способен целиком вытеснить у восприимчивого читателя прежнюю картину мира… «Свадьба за свадьбой» — роман не безнравственный, но откровенно антиобщественный. Однако, если бы его герой просто отвергал принятую в обществе моногамию, это была бы не более чем пропаганда. На самом деле роман не столько оправдывает поведение героя, сколько показывает в новом и совершенно необычайном свете отношения между мужчиной и женщиной. Перед нами реакция тонко чувствующего, в высшей степени культурного человека на такое явление, как похоть — но как непохоже это на созвучные опыты Теодора Драйзера, Джеймса Джойса или, скажем, Герберта Уэллса… Выбранный в герои «Свадьбы за свадьбой» владелец фабрики стиральных машин оказывается гораздо ближе к существованию в абсолютном вакууме, чем любой литературный персонаж, включая Одиссея, Люцифера, Аттилу или Тарзана. И это представляется мне блистательным авторским успехом.
Посвящается Полу Розенфельду
Если вы ищете любви и неуклонно к ней стремитесь, — по крайней мере настолько, насколько это возможно среди смятения современной жизни, — вы, вероятно, безумны.
Не правда ли, случается, что поступок, в другое время и при других обстоятельствах представляющийся тривиальнейшим из возможных, вдруг превращается в титаническое предприятие?
Вот вы стоите в прихожей. Перед вами закрытая дверь, а за дверью сидит в кресле возле окна мужчина или женщина.
Дело происходит летним днем, после обеда, и ваша цель — подойти к двери, открыть ее и сказать: «Я больше не намерен жить в этом доме. Мой чемодан собран, через час за ним придет человек, я с ним уже договорился. Я только зашел сказать, что я больше не в состоянии жить рядом с тобой».
Вот он вы, видите? — вы стоите в прихожей, и вам нужно войти в комнату и произнести эти несколько слов. В доме тишина, а вы все топчетесь и топчетесь в прихожей, испуганный, колеблющийся, бессловесный. Каким-то смутным образом вы осознаете, что, когда спускались в прихожую с верхнего этажа, то шли на цыпочках.
Вероятно, и для вас, и для того, кто за дверью, было бы лучше, если б вы больше не жили в этом доме. Если б вы могли рассудить здраво, вы бы с этим согласились. Так почему же вы неспособны здраво рассуждать?
Почему вам вдруг стало так трудно сделать эти три шага по направлению к двери? Ноги у вас вроде не больные. Так отчего же в них такая тяжесть?
Вы молоды. Отчего у вас дрожат руки, будто у старика?
Вы всегда считали себя человеком не робкого десятка. Так куда же вдруг подевалась вся ваша смелость?
Вы знаете, что не сможете подойти к двери, открыть ее и, зайдя внутрь, произнести эти несколько слов так, чтобы голос не дрогнул. Забавно это или трагично?
Так разумны вы или безумны? И к чему этот водоворот мыслей в вашем мозгу — водоворот мыслей, который, покуда вы стоите в нерешительности, словно бы засасывает вас все глубже и глубже в бездонную западню.
В штате Висконсин, в городе с населением в двадцать пять тысяч, жил человек по фамилии Уэбстер. У него была жена по имени Мэри и дочка по имени Джейн, а сам он был достаточно успешным владельцем предприятия по производству стиральных машин. Когда приключилась эта штука — а об этом я как раз и собираюсь написать, — ему было лет тридцать семь-тридцать восемь, а его единственному ребенку, дочери, — семнадцать. В подробности его жизни, какой она была до этого, можно сказать, переворота, вдаваться нам незачем.
