«Вот я козел! – покаянно подумал Полуянов. – Точно: Галка ведь никогда не пила. Только других угощала. Как я не замечал?! Все закодированные так делают. А я сам ей налил – и отказаться она не смогла…»
Что теперь было делать? Извиняться? Смешно и мало. Нужно найти ей нарколога, клинику, а потом новую работу.
Дима отправился в общежитие в тот же вечер. Но Галинка оттуда уже съехала. Куда – никто не ведал. А прилагать усилия, чтобы ее найти, Полуянов не стал.
И вычеркнул – не без облегчения – из жизни тяжелый эпизод.
Одеваться самим сегодня не позволили.
С утра явился Жека, и это уж точно означало Голгофу. Дима попытался найти в лице костюмера хотя бы какой намек. Искру сочувствия. Или злорадства. Но тот, как всегда говорливый и торопливый, с порога отмел все вопросы:
– Полуянов, не трать время. Ничего не скажу. Мое дело – тебе костюм подобрать.
По-хозяйски распахнул шкаф, ткнул в черный пиджак и брюки:
– Этот надевай.
– Может, еще и галстук черный? – поморщился журналист.
– Галстук можешь любой, – милостиво позволил Жека. – Но рубашку обязательно белую.
Не удержался. Ухмыльнулся. Добавил:
– Мероприятие сегодня торжественное.
Оперся о косяк, сказал:
– Переодевайся, я посмотрю.
Обволок Полуянова томным взглядом.
Но Дима без церемоний вытолкнул голубенького прочь.
Черные костюмы он ненавидел. С того дня, когда ему пришлось – совсем молодым – хоронить маму.
Вспомнил – и сразу перед глазами ее лицо. Милое и вечно усталое – работала на две ставки, чтоб выучить-прокормить его, обалдуя.
С отвращением застегнул идеально отглаженную рубашку. Галстук выбрал серо-стальной – как осеннее небо.
Надю Жека сделал – явно в пику его наряду – веселенькой, все оттенки розового.
Она, едва увидела траурного Диму, ахнула:
– Но мы совсем не подходим друг другу!
– Так сегодня и надо, – отрезал Жека.
По-хозяйски вынул из Диминого шкафа пару черных туфель. Из Надиного – красные «лодочки». Кинул в пакет. Распорядился:
– Пока что ныряйте в сапоги – и вперед. Опаздываем.
Пешком идти не заставил – лихо подвез до павильона на «уазике».
В гримерке Полуянов мигом узрел: все одеты, кто как, только Анатолий, словно его близнец, в костюме.
Шепнул конкуренту:
– Тебя тоже нарядили?
– Ага. А из девчонок наших кукол Барби сделали!
Действительно, Алла и Надя в одежках цвета беби долл явно выделялись среди прочих героев. Может, их и будут разоблачать? А в показательно розовое обрядили, допустим, потому, что у девочек друг к дружке интерес? Амурный?
Журналист представил, как обнаженная наглая Алла ласкает дико смущенную Митрофанову, и не удержался, хмыкнул. Что за глупости в голову лезут!
Чего он, в конце концов, трясется? Надюха в свое время тоже цыганочку с выходом явила[1]. Может, у нее и другие грешки имеются? И на лобное место потянут именно образцово-показательную библиотекаршу? Сейчас был готов что угодно простить. Лишь бы его собственное грязное белье не ворошили.
– Дим, Дим, смотри! – толкнула в бок Надюшка.
Журналист обернулся.
В гримерную вступили Николай с Василисой. Они снова шли рядом. Мужчина глядел сурово, однако цепких лапок девушки со своего предплечья не стряхивал.
Бесцеремонная кандидатка наук кинулась к паре:
– А я думала, вы уже домой уехали!
– Обломайся! – грубо рявкнула Василиса. – Мы пятые. По рейтингу – выше вас.
Митрофанова покачала головой, шепнула Диме:
– Удивительный в России народ!
Шеф-редактор влетела в гримерку, надавала уже привычных советов: не сутулиться, не жевать, не болтать. Предупредила:
– Сегодня две программы снимаем. Так что после первого мотора никуда не уходим и не расслабляемся.
Героев переобули, причесали, наложили тон, повели в студию.
Ведущая сегодня снова сменила стиль. Полная противоположность вчерашнему мужскому костюму и зализанной голове. Волосы завиты старомодными локонами, туфли-лодочки с массивным каблуком. Скучное, в клеточку, до колен, платье. Дима смутно помнил: у его мамы подобное было.
– Какое-то ретро затевают, – шепнула Надя.
Но обсудить не успели.
Свет, мотор, камера.
Вступительных речей не последовало.
На сцену сразу вызвали Полуянова.
Когда поднимался, успел увидеть тревогу на лице Митрофановой. И явное облегчение на лицах остальных.
Внебрачный ребенок? Судебный иск? Очередной сумасшедший, обиженный на
Ведущая пригласила сесть на диванчик. Интимно пристроилась совсем рядом. И панибратски спросила абсолютно неожиданное:
– Дима, ты часто вспоминаешь маму?
Полуянов – хотя вопрос шокировал – отозвался почти мгновенно:
– Нет.
Врать бессмысленно – камера все равно выдаст.
– Почему? – потребовала девушка, одетая в
– Тяжело вспоминать. Она погибла совсем молодой.
Надя – Дима мельком взглянул на подругу, сидевшую в первом ряду, – тоже свесила голову, понурилась.
Неужели телевизионщики решили ворошить давнюю грустную историю?[3]
А ведущая (по душе ей пришлась вчерашняя роль психоаналитика) продолжала терзать Дмитрия:
– Ты любил маму?
– Конечно.
– Как назывались ее духи?
– Э-э…
– «Красная Москва»! – выкрикнула с первого ряда Надя.
