— Объясняет? — выдавила я. — Что именно? Мою странную тягу к приключениям и афоризмам? Или то, что я считаю поэзию Пенни самой жестокой пыткой?
Он рассмеялся – низко, тепло, и этот звук обволок меня, как мягкое одеяло.
— Все. Абсолютно все. Твои странные слова, которые никто не понимает. Твой взгляд на наш мир — будто ты все видишь впервые и в сотый раз одновременно. Твою... невероятную, безумную храбрость. Твою способность находить выход там, где его нет. — Он сделал шаг ближе, его пальцы осторожно коснулись моей щеки, смахивая след пыли (или слезу?). — Обычная женщина... даже самая отчаянная ведьма из Эльхалии... не смогла бы так ворваться в мою жизнь. Перевернуть все с ног на голову. Заставить меня... чувствовать так сильно. Ты – как падающая звезда, Лавли. Неожиданная, ослепительная, сжигающая все на своем пути. И я... я сгораю счастливо. Ты мой идеал. Мой хаос. Моя невероятная, чудесная реальность. Из какого бы мира ты ни пришла. Я люблю тебя. Только тебя.
Он так сладко говорил. Слова его были как теплый летний дождь после долгой засухи. Они смывали последние остатки страха, недоверия, этой вечной готовности к отступлению. Сердце мое, это колючее, вечно защищающееся существо, дрогнуло. Сжалось. А потом... распахнулось настежь, выпуская наружу все то тепло, что копилось годами за броней сарказма и шуток. Но даже в этом море нахлынувшего чувства, одна мысль пронзила меня остротой серебряной вилки Пенни. Доверие – да. Любовь – да. Но я знала себя. Знала свою ревнивую, неистовую натуру.
— Ройс... — голос мой звучал тихо, но с неожиданной твердостью. Я поймала его руку, прижала к своей груди, где сердце колотилось как пойманная птица. — Если... если ты выберешь меня. Если мы... — Я сглотнула, собираясь с духом. — Знай. Я не Лалисса с ее холодной расчетливостью. Не Андрея с ее тайнами. И уж тем более не Психея с ее безумием. Я – Лавли. Со всеми моими тараканами, голодом и готовностью щекотать узлы корнями. == Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти синие, теперь такие родные глубины. —И если ты выберешь меня... то только меня. Навсегда. Никаких других. Никаких "придворных интрижек", никаких "мимолетных увлечений". Если ты когда-нибудь... — Голос дрогнул, но я выпрямилась. — Я не прощу. Будучи ведьмой, да еще и попавшей сюда бог знает как... я отомщу так жестоко, что весь этот ужас, что ты увидел сегодня, покажется детским лепетом. Понял?
Я ждала испуга, отторжения, может, даже гнева на такую дикую ревность. Но он... улыбнулся. Широко, искренне, с облегчением. Его рука легла мне на затылок, пальцы впутались в мои спутанные волосы.
— Милая моя безумная ведьма, — прошептал он, и его губы были так близко, что дыхание смешалось. — Ты думаешь, после тебя... после этой падающей звезды... я смогу увидеть кого-то еще? Ты заполонила все. Весь мой мир. Весь мой разум. Весь мой воздух. Лучше тебя... просто не существует. Ни в этом мире, ни в твоем, ни в каком другом. Только ты.
Последние сомнения, последние страхи рассыпались в прах. Его слова были не просто обещанием. Они были клятвой, высеченной прямо у меня на сердце. И когда его губы коснулись моих, это было не началом, а закономерным завершением долгого пути через страх, пытки и непонимание.
Этот поцелуй... это было как падение в теплую, бездонную воду после долгого бега. Как первый глоток воды в пустыне. Как щекотка, от которой не хочется убегать, а хочется смеяться и тонуть в ней с головой. Его губы были твердыми и в то же время невероятно мягкими, настойчивыми и бесконечно нежными. В них был вкус пыли дороги, усталости битвы и чего-то неуловимо его – пряного, теплого, бесконечно родного.
Я ответила. Сначала неуверенно, потом — со всей страстью, что клокотала во мне, сдерживаемая годами одиночества и маскировки. Мои руки вцепились в его куртку, сминая дорогую ткань, притягивая его ближе, еще ближе. Казалось, никакая близость не сможет стереть ту невидимую грань, что всегда была между нами. Но она стиралась.
С каждым прикосновением, с каждым вздохом, с каждым стуком наших сердец в унисон. Его руки скользили по моей спине, согревая, разминая затекшие мышцы, сжигая память о плетях и утюгах. Его прикосновения были как целебный бальзам, как магия, сильнее всех зелий Психеи. Они не требовали, они... исследовали. С благоговением и жадностью первооткрывателя. Каждый шрам, каждую царапину, каждый изгиб — как драгоценность.