Мехмед выбрался из толпы, крадучись стал пробираться к своему дому. Вдруг его кто-то взял за рукав. Мехмед рванулся, но узнал хозяина. Тот знаком приказал молчать и повел Мехмеда в узкую улочку. На окраине Медины был готов к дороге небольшой караван. Осман-бек и Элиф были здесь. Был здесь и Порошин.
Ночь — как пропасть. То ли жив, то ли умер уя?е. Кто знает, может, душа видит звезды. Звезды громоздились на небе, вываливались слой за слоем, как убежавшее тесто.
Караван шел быстро. И вдруг звезды стали исчезать с неба. Что-то громадное пожирало их отсюда, с земли.
У Порошина озябли плечи и нос. Что это за караван? Куда он идет? Может, прямиком к черту?
Пожирателем звезд оказалась святая гора Оход. Она заслонила часть неба.
Утром, творя молитву, умывались песком. Мехмед улучил минуту, приблизился к Осман-беку и шепотом спросил:
— Кто же это сделал?
Осман-бек не ответил. Дряблые щеки его обвисли, глаза в одну точку, движения вялые.
— Осман-бек, — Мехмед попробовал растормошить эфенди, — дорогой наш Осман-бек, но ведь мы же теперь свободны от них, Их нет!
Осман-бек шевельнул бровями, губы у него покривились, и все-таки он ничего не ответил. Он устал, все в этом мире, даже он сам, стало ему безразлично!
Мукавим поднимал караван. Он спешил. Он вертел головой и словно бы принюхивался к горячему воздуху пустыни.
— Ты чего нюхаешь? — спросил мукавима Мехмед.
— Нехорошо, — коротко ответил тот.
— Чего нехорошо?
— Саам будет.
Мехмед не понял, что это такое, но мукавим гнал верблюдов. Он спешил к колодцу, к жилью.
Из пустыни дул горячий ветер.
Мехмед почувствовал, что ему нехорошо, захотелось пить. Он зачерпнул из своего бурдюка воды, отпил несколько глотков и вдруг выронил пиалушку. Вода пролилась на запястье. Мехмеду не захотелось сойти с верблюда, одолела невыносимая тоскливая лень. А тут еще заломило запястье.
"От воды, что ли? — подумал Мехмед. — Уж не этот ли ветер и есть саам?"
Мехмед спрыгнул с верблюда и подбежал к верблюду Элиф.
"Мне плохо!" — прошептала Элиф.
Мехмед растерялся, но тут мукавим остановил караван, а паломникам раздал чеснок.
— Суйте в уши и в нос и закутывайтесь.
— Закутывайся, Элиф! Скорее! — приказал Мехмед и сам помог ей превратиться в огромную куклу. Потом побежал к Осман-беку, завернул его и последним завернулся сам, натолкав в нос и уши чесноку.
Горячий ветер дул из пустыни. Урагана не было, не было смерчей. Но не было и никаких сил терпеть. Видно, сам дьявол отворил заслонку своей адовой печи, и жар вывалился на землю.
Мехмед попробовал заснуть и заснул. Во сне ему приснилось, что в глотку ему льют раскаленное масло. Проснулся. Перед ним на коленях стоял мукавим и вливал ему в рот топленое масло.
— Пей, а то умрешь.
Мехмед сел, выплюнул масло изо рта.
— Дай воды!
— Нельзя. Если выпьешь, совсем будет плохо.
Мехмед вспомнил, как ломило запястье, на которое он пролил воду.
— Не пей воды, Мехмед!
Это сказала Элиф.
— Ты здорова?
Да. А вот Осман-бек.
…Осман-бек лежал па земле неподвижный, так лежали бычья кожа с водой и куча тряпья, в которое завертывались от саама.
— Он умер?
— Нет, — сказал мукавим. — Пошли, поможешь мне.
За барханом горел костер. Мукавим подбросил в него последние веточки.
— Как прогорит, копай на месте костра яму.
Мукавим бросил Мехмеду лопату, а сам ушел к каравану помогать ослабевшим.
Яма была готова. Осман-бека поставили в эту яму и закопали по самую голову.
Долго держали Осман-бека в яме. Потом откопали. Закутали. И два часа не давали пить.
Караван тем временем построился: люди и животные пришли в себя.
— Сильный был саам, — сказал мукавим, — финики в этом году будут как сахар.
У колодца, к которому спешили во время саама, паломников собралось тысячи три, но стояла такая тишина, что Элиф разрыдалась. Из трех тысяч триста человек умерло от саама.
Саам прилетел и улетел. Умершие остались в песках, живые спешили в Мекку. Пепел смерти, запорошивший глаза эфенди, развеялся. Теперь эти глаза были подобны разгорающимся углям.
— Мехмед, — горячим шепотом говорил эфенди, — до Мекки осталось пять дней!
— Четыре дня, Мехмед!
— Мехмед, я дожил до Миката!
Микат — место, где паломники снимали с себя одежды и облачались в ихрам. Два куска чистой полотняной материи, которых не касалась игла, да открытые сандалии — вот н вся одежда мужчины, одежда равных перед лицом бога.
Один кусок на плечи, другой вокруг бедер — и нищего не отличишь от великого муфти. Только один Мехмед возвышался над всеми, бог дал ему длинные ноги.
— Мы как стадо белошерстных баранов! — Мехмед с удовольствием глядел на обновленную толпу.
Паломницы теперь шли отдельно от мужчин, позади. Женщинам ихрам не положен.
