— Заступница услышит тебя… Молитва детская чиста и сияюща, как свет утреннего солнца.
— Отче, давай помолимся?
Старый и малый встали на колени перед образами и молились горячо, с рыданиями.
Борис Иванович Морозов тоже молился, но его молитва была рассеянной. Боярина распирала гордыня. Не кто-нибудь, а он, сам Борис Иванович Морозов, задумал для России хорошего царя.
Государь Михаил Федорович, оставив старшего сына на попечении Бориса Ивановича Морозова и монаха Амвросия, ходил с младшим Иоанном к подвижникам. Емелька, ставший вдруг поваром, кормил царевича овсяным киселем да молочной тюрей. Царевич капризничал, но желудок у царевича и вправду как будто наладился, государь повеселел. И монахи, заметив перемену настроения у государя, сказали ему, что некоторые святые отцы, приехавшие издалека, ожидают, когда государь побеседует с ними.
Беседа со святыми отцами состоялась в тайной келье, и не о спасении души, а о делах светских, тонких, государственных.
С государем встретились архимандрит Духова монастыря в Вильно и настоятель отец Борис, тот самый, что приютил у себя беглеца Георгия.
Приличия ради государь спросил о монастырских делах, и ему, конечно, стали говорить о скудности и нищете.
— Я попрошу святейшего патриарха Иоасафа найти деньги для пополнения вашей монастырской казны. В деньгах у вас недостатка не будет, — Государь пожевал губами и вопросительно посмотрел на монахов.
Монахи поняли: пора переходить к главному.
— Великий государь! — первым начал архимандрит Духова монастыря. — Нам не удалось узнать, ведут ли турки тайные переговоры с поляками, но нам теперь хорошо известно, что молдавский господарь Василий Лупу, которому нравятся польские порядки, не только ищет союза с королем, но и собирается породниться с каким-либо влиятельным княжеским польским или литовским домом. У Василия Лупу две дочери. Одна совсем маленькая, а старшая подрастает, и года через три такая свадьба может состояться.
— Князь Василий — всех исхищрений повивальная бабка. Нужно сделать так, чтобы жил он как за стеклянной дверью.
— Великий государь, — вступил в разговор отец Борис, — к нам из Ясс, от князя Василия Лупу, и из самого Бахчисарая, от святых отцов пещерного монастыря, пришли два одинаковых сообщения: весною татары опять собираются идти на Азов. Хан Бегадыр боится гнева султана Мурада.
— За службу благодарю. Служите по-прежнему. Казной не обидим.
Монахи поняли: беседа закончена, — и поднялись. Государь улыбнулся им:
— За болящего царевича Иоанна помолитесь.
Монахи откланялись, но Михаил Федорович как бы спохватился вдруг:
— Отец Борис, подождите-ка! Сказать забыл.
Отец Борис вернулся к государю, царь снова пожевал губами, ожидая, пока дверь закроется за архимандритом из Вильно.
— Отец Борис! Я тобой доволен, но есть для тебя еще одна служба. За казаками азовскими догляд нужен. Отправь в Азов человека сметливого, лучшего. Чтобы он умел незаметным быть, а когда надо — и в первые выйти. И помни — у казаков нюх на всякую неправду как у гончей на зайца.
— Такой человек давно уже в Азове, — сказал Борис. — Георгием зовут. Из простых людей, молод, но умен.
— Вот и хорошо, что из простых, да умен. Для казаков то и надобно. Бог ему в помощь.
Государь помолчал, посмотрел отцу Борису прямо в глава, первый раз так посмотрел за свою беседу.
— Хорошо бы Азов сохранить для России, но об этом я и про себя помалкиваю.
Уходя, отец Борис заметил, как побелело у государя лицо, как болезненно кривились у него губы.
"А ведь недолог его век! — подумал отец Борие и перекрестился. — Господи, пошли здоровье нашему государю".
Перед самым отъездом из Переславля-Залесского, на ранней обедне царевич Иоанн вдруг покачнулся и упал бы, не подхвати его Глеб Иванович.
Отъезд отложили на день. Царевич ни на что не жаловался, но был слаб и тих. Овсяный кисель не помог.
Государь не любил приказывать. Приказы ложились ему на сердце бременем, он как бы становился обязанным своим бесчисленным слугам. Но и забывать государь ничего не забывал.
Емелька оказался не прав. Не в еде дело, не в боярском умысле. А потому Михаил Федорович пригласил к себе Емельку, дал ему десять рублей и велел ехать под Кострому сторожить охотничий царский домик.
Не хотелось государю и дядьку Иоанна обидеть: случись худое, и наградить будет не за что.
Нет, не помогли царевичу Иоанну молитвы переславльских монахов. В Москву привезли в лежку, и уж больше царевич с постели не поднялся. Однако на рождество, 25 декабря, Глеба Ивановича Морозова пожаловали из стольников в бояре. А через две недели царевич Иоанн скончался. Москва оделась в траур, притихла, но жизнь шла.
Царица Евдокия Лукьяновна была снова беременна. И опытные бабки говорили: будет мальчик.
Снова боялись татар, а потому в порубежные города на воеводство поехали самые славные русские витязи: в Рязань — князь Пожарский, в Крапивну — Иван Васильевич Шереметев, в Одоев — князь Голицын, в Белгород — сын Пожарского Петр Дмитрии.
Прибыл в Москву посол персидского шаха Сефи говорить о союзе против султана Мурада.
