— О, господа! Я не первый раз хожу этой дорогой — чего не вытерпишь ради любовных утех, но здесь всегда спокойно.
— До поры до времени спокойно. В следующий раз советую брать не только слугу, но и пару пистолетов, герр любовник. Удачи!
Рейтары ускакали.
Мнимый швед снял шапку и вытер вспотевший лоб.
— А теперь, братец, сворачиваем на первую же стежку и жмем что духу.
— А переобуваться?
— Некогда.
Они побежали, и на бегу Георгий все-таки спросил:
— Значит, ты тоже беглый?
Мнимый швед засмеялся.
— Тебе все надо разжевать и в рот положить?
На краю поля стоял потемневший от снега и дождя стог соломы.
— Здесь и заночуем.
Мнимый швед взял на себя старшинство, Георгий этому не противился. Он беззаботно рассказал о своей нехитрой жизни и ждал ответных откровений, но спутник молчал.
— А ты-то от кого убежал? — не выдержал и начал допрос Георгий.
Они выкопали в стоге пещеру, им было тепло, но вот так сидеть друг против друга, касаться друг друга то рукой, то ногой и молчать Георгий не мог.
Федор Порошин — мнимый швед, человек князя Никиты Ивановича Одоевского, а ныне беглец — снял наконец с ног свою обузу — башмаки немецкие — и хотел одного: помолчать, полежать, подумать, но спутник ему попался словоохотливый, молодой, наивный. И Федор Порошин не стал играть с ним в кошки-мышки.
— Запомни, — сказал он ему, молча выслушав все вопросы, — не каждому встречному рассказывай о своем побеге. На белом свете всяких людей хватает. И добрые и злые — одному богу молятся. Коли шкуры не жаль — болтай, а коли не дурак — поменьше спрашивай, побольше слушай. Парень ты хороший, но о себе я рассказывать не стану, вот куда иду — не секрет. Русский человек, коли не подлец и зла своим не желает, не в Литву бежит, не к шведам — на вольный Дон.
— А чего ж ты не по-нашему лопотал с рейтарами?
— Залопотал бы по-нашему, знаешь, где бы мы теперь были?
— В тюрьме?
— Догадливый.
— А ты, может, и вправду немец?
— Что ж, коли мы русские, так нам чужая грамота не по уму, что ли?
— Может, и по уму, только где ей научишься? Я свою- то, русскую, еле одолел. Монахи меня научили.
— Мы с тобою, глядишь, и не свидимся больше, и вот что я тебе хочу сказать, а ты слушай да смекай. Русские люди все в холопстве, бояре — у царя, мы — у бояр. Все мы только слуги, да служим не отечеству, а боярскому мамону. Чтобы нам с тобою, холопам, а то и того хуже, крепостным крестьянам, до настоящей службы дойти, ста лет не хватит, а до ста мы не доживем. Лестница, она вон какая! Коли в стрельцы возьмут, будешь стрельцом 10-го полка, 9-го, 5-го, второго, первого, десятник, полусотник, сотник, полковник. Ну, коли полковник, так и дворянин. А у дворянства тоже лестница: дети боярские, городовые дети боярские, дворцовые дети боярские, выборные дети боярские, а потом уже собственно дворянство: городовое, дворцовое, выборное, московское. А важный московский дворянин в управлении получает лишь самые захолустные острожки, в городах воеводами — бояре. Лучшие города за девятнадцатью княжескими родами…
— Чего ты мне все это рассказываешь? Нам с тобой боярами не быть, коли боярами не родились.
— Потому и говорю. Чтобы нам людьми себя чувствовать, нужно, чтобы эти высокородные тупицы без нас шагу не могли ступить, а для этого познай науки. Боярам учиться некогда: охота, пиры, царские праздники… Помяни мое слово, в России высоко поднимутся ученые люди, куда выше и дворянства и боярства, вровень с самим царем, потому что царь без ученого человека как без рук.
"А чего ж ты, ученый человек, на Дон бежишь?" — подумал про себя Георгий.
И Федор Порошин поглядел ему в лицо, словно услышал вопрос.
— К моей науке да капельку бы удачи. К одному счастье само льнет, а другой всю жизнь, как рыба об лед. Через лед видно, да рыбий хвост не топор. На вольном Дону поищу удачу свою. На Дону всякий человек — казак.
"Стало быть, и я на Дон иду? — подумал, засыпая, Георгий. — Я и не подлец, и зла никому не желаю…"
И вспомнил вдруг свою голубую боярыню.
"Одна теперь на Москве осталась!"
Надо же такое сказать, а сказалось.
И заснул. И всю ночь улыбалась ему издали ласковая боярыня.
— Гляди!
Георгий проснулся. На краю леса мужик остановил каурую конягу, по случаю великой грязи запряженную в сани, и с топором пошел в лес. Послышались удары топора по дереву.
— За дровишками приехал, — сказал Георгий, потягиваясь. — Есть хочется, кусок хлеба у него попросить бы.
— Тихо! — Федор Порошин быстро натягивал сапоги Георгия, — Впору!
Торопливо обнял парня за плечи.
— Вот тебе каравай!
И правда, из котомки явился каравай хлеба, вчера "швед" почему-то промолчал про него.
— Вот тебе два алтына! Жду на Дону!
— Куда же ты? — удивился Георгий и все понял. — Лошадь хочешь увести? Не надо. У мужика небось детишек куча.
— Молчи, парень! — Глаза у Порошина сверкнули недобро.
Мужик, заслышав шлепанье лошадиных копыт по грязи, выметнулся из лесу. Побежал было, да где ж угнаться за верховым? И завыл тут мужик, как волк. Запрокинул голову к небу и завыл, уронив топор, помахивая руками, будто крыльями.
