— Не перегибай, Мишка. Все было так, да не совсем.
— Но Москва нам не помощница!
— Не она нам служит, Мишка! Мы ей служим.
— Стар ты, Иван, а…
Не договорил.
— Глуп, хочешь сказать?.. Знаю я вас. Хотите цену набить и продать город?
— Я хочу проучить Москву.
— Щенок ты, Мишка! Город взять ты сумел — слава тебе! Но ведь сам знаешь, почему тебя казаки не выбирают больше атаманом.
— Хапнул, хочешь сказать? Я для того и казак, чтобы города врагов моих брать и на зипунах добытых богатеть.
— А я, Мишка, для того казак, чтобы Русь великая и святая в покое жила да силу копила.
— Ну и дьявол с тобой!
— Со мною, Мишка, сам господь бог! И знай, я буду за Осипа стоять. А ты, Тимофей, подумай, когда был мир, ты был войску нужен. Война нас ждет смертная. Проверь свои крепости душевные. Атаманом в сидении быть — почету мало, а заботы много.
В больное место старик попал. Тимофею и хотелось и кололось. Победить турка — надежды нет, коли бы победить — царские награды и милости. Но казаков — горстка, а сила идет огромная. Была у Тимофея та самая подколодная думка, какую выболтал во гневе Татаринов. Не один, стало быть, примеривался к тому кушу, который можно с турок взять.
Старик-то уж больно взъерепенился. А ведь богатый, умный человек…
Ночью Иван не заснул.
А Маша спала, и детишки спали.
Лежать стало невмоготу. Поднялся, натянул шаровары. Хоть и нехолодно было, прикрыл разметавшихся во сне ребятишек одеялом и вышел во двор.
Походил, потрогал резные свои наличники, взошел на бугор поглядеть на тихий дремлющий Дон, на ласковую степь, приглаженную теплыми, летящими с украйных земель ветерками. И никак он не мог растолковать себе то страшное, что неотвратимо должно произойти сегодня.
Помаленьку городок просыпался. Из домов и хат выходили казачки, шли в коровники доить коров. Белье снимали с веревок, копались в огородиках… Господи! Да не приснилось ли вчерашнее? Господи, да отврати же ты напасть, нока в этом мире все так благолепно и славно!
Господь не внял молитве Ивана. Мир перевернулся. Толпа, в праздничной одежде, с оружием, двигалась на площадь. В распахнутые ворота входила конница. К двум тысячам жителей Азова пришло еще две тысячи из ближних казачьих городков. Загоняли в город табуны коней, стада коров, отары овец.
Ивану было непривычно с саблей на боку, пара пистолетов за поясом на живот рукоятками давили. Все это военное снаряжение, мужнее, выложила поутру Маша перед Иваном. Поглядела, закручинилась страшно: аж зашатало ее, и вместо лица белый, как в кринке молоко, круг.
— Возьми! — И на лицо, на пол перед иконой легла. — Господи, не осироти детей моих, коли дал им кормильца.
Поднялась, сняла с себя крест и благословила им Ивана.
На кругу Иван стоял среди своих мужиков-строителей. Тут же Георгий и Худоложка, Порошин, который тоже вернулся в Азов в страшный час.
Казацкие старшины благодарили прежнего атамана Тимофея Яковлева за хорошую службу, но сказали ему твердо:
— Пришла война на Азов — не быть тебе атаманом. Пора торгов да словес миновала.
Стали казаки нового атамана выбирать. Крикнули Михаила Татаринова. Крикнули старика Ивана Каторжного.
Георгий горел: диво! Избирают высшую власть. Выкрикнут примерно его, все подумают и скажут: "Любо!" И ои, Георгий, будет властью равен царю.
Никто его не выкрикивал. И тогда, чтобы не упустить мига, он пошарил глазами вокруг: Тургенев — москаль, сегодня он уедет в Москву, сообщит о приходе турок. Иван — работяга, а вот Худоложка…
— Худоложку! — крикнул Георгий, но Худоложка захлопнул ему ладонью рот.
— Цыц! Не в игрушки играемся! — И заорал сам: — Осипа Петрова!
— Петрова!
— Осипа!
Покатилось имя кругло. Выкрикивали имя это с верой. Осип — камень-мужик, ни к себе, ни к войску пощады не знает, за правду для всех стоит.
Видел Георгий, как поднялся на помост человек, в чьи руки отдали себя казаки с охотою.
Видел Георгий: не рад Осип Петров высокому своему взлету, потемнело у казака лицо, на лбу жилы вздулись.
— Коли выбрали меня, — глухо сказал он, да слышно, — не пищать! Турок придет во множестве. Турок малым числом не воюет, но коли мы его не побьем, стало быть, перевелся казачий род. На стены уповать — верная гибель. Уповать будем на саблю да на бога. Коли все в бою помрем — слава нам! А коли победим — слава нам во веки веков. Поклянемся же в Азове стоять друг за друга до последнего казака!
Тихо стало в Азове, и словно земля вздохнула:
— Клянемся!
— Клянемся! — восторженно и звонко крикнул Георгий и рванул из ножен саблю.
Тотчас серебряный дождь взлетел снизу вверх:
— Клянемся!
— Зажечь степь! — клацнула, как замок, первая команда нового атамана.
