Тот, кто покинул друзей, сидел под огромным деревом в тени. Ноги сладко гудели. Глаза смыкала дрема. Из кустов выскочил маленький ветерок и холодным язычком лизнул взмокшее от пота лицо. Сидевший увидел аиста, улыбнулся и спокойно закрыл глаза. И уснул. Привиделся ему фонтан. Бедный совсем. Каменная гладкая чаша. Из центра — порывами тугая струя. В глухом биении воды о камень он услышал далекие удары боевых барабанов.
Сон пропал. Тот, кто уснул, увидал в десяти шагах от себя древнего старика. Старик сидел на коврике и молился.
Потом он свернул коврик, повернулся к тому, кто пробудился, и сказал:
— Еще не успеют растаять в горах снега, а тебя, Убежище Веры, — да будет тебе милость и всепрощение! — назовут завоевателем Багдада!
Тот, кто услышал это слово, встрепенулся:
— Ты знаешь мое имя?
— Оно известно всему миру — да будет благость милосердного на нем.
— Кто ты, скажи мне! Если твое пророчество исполнится, я награжу тебя и окружу такими почестями, каких еще не удостаивался никто из моих рабов!
— Моя награда на небе. Но ты, если хочешь сделать угодное богу, поставь над источником, возле которого мы сидим, дом молитвы. Пусть в нем обретут покой уставшие от святых странствований дервиши.
— Сказанное тобою исполнится, святой отец.
И тут послышался топот лошадей. Дерево, где сидел тот, кого назвали завоевателем Багдада, окружили люди в драгоценных одеждах. И все припали к его ногам.
— Великий падишах, мы ищем тебя по всему городу, — сказал янычарский ага. — Крымский хан прислал тебе дерзкое письмо. Он захватил Кафу и убил пашу и кадия.
Тот, кто сидел, встал.
— Коня!
Повелителю царств, грозе народов султану Мураду IV предстояло решить судьбу крымских татар и дерзостного хана Инайет Гирея.
Бесшумные двери сами отворялись перед Мурадом IV. Он шел быстро, не обращая внимания на кланявшихся ему вызолоченных, усыпанных сверкающими каменьями людей Сераля.
Он прошел к своему трону, в пыльной одежде простолюдина, в грязной чалме. На трон сел не колеблясь. Кроме десятка немых, самых верных телохранителей султана и хранителей самых лютых тайн Сераля, в зале было двое: великий визирь Байрам-паша и великий Муфти Яхья- эфенди.
— Говорите! — приказал Мурад.
— Великий падишах. — Голос у Байрам-паши дрожал. — Крымский хан Инайет Гирей прислал великому Муфти дерзкое письмо. Столь дерзкое, что язык мой немел, а глаза мои слепли, когда я читал его.
— Хороши ли глаза и хорош ли язык у тебя, Яхья- эфенди?
— Ради благополучия империи я готов вынести бремя твоего гнева, о падишах, Убежище Мира!
Мурад подошел к одному из Немых, вытянул из его чалмы алмазное перо и протянул руку Яхье-эфеиди для поцелуя.
Великий Муфти поцеловал руку падишаха и получил в награду алмазное перо.
— Я слушаю.
Яхья-эфенди тихонько кашлянул и стал читать негромко, нарочито монотонно. Инайет Гирей писал:
"Великий Муфти, вам известно, что при смене без всякой причины Джанибек Гирея и при назначении Мухаммед Гирея, а потом вновь Джанибек Гирея сколько было вооруженных столкновений, стоивших жизней двум визирям и нанесших ущерб чести правительства. Кан-Темир, принявший сторону Джанибек Гирея, был причиною погибели Мухаммед Гирея. Хотя падишах и дал нам Крымское ханство, но увольнение мое по наветам некоторых злонамеренных людей несомненно. Сколько лет я терпел несчастья и лишения ради нескольких дней покоя и безопасности! Поэтому нельзя было далее выносить злых умыслов Кан-Темира. Показав свойственную нашей природе энергию и мужество, мы разгромили области и селения упомянутого Кан-Темира, затоптав их конями татарского войска…"
— Громче! — приказал султан. — Громче. Яхъя-эфенди!
— "…затоптав их конями татарского войска, — перечитал великий Муфти, — и захватив в плен его жену и сына, чем он тоже получил заслуженное наказание. Нам известно, что он, бежав, ушел в Истамбул и нашел себе убежище в Порте. Кан-Темир — один из наших подданных. Я желаю, чтобы наш благополучный падишах прислал его сюда. Братья Кан-Темира и Урак-мурза с восемью тысячами ногайцев, выпросив от меня помилованья, перешли на мою службу.
Если его Величество падишах не выдаст мне Кан-Темира, то я, перейдя Дунай, сам лично явлюсь…"
— Громче, Яхья-эфенди!
-; "…то я, перейдя Дунай, сам лично явлюсь близ Истамбула и вытребую этого бесстыдного лицемера, называемого Кан-Темиром. Если мне скажут, что с дарованием Кан-Те- миру области Очакова и Силистры он сделался нашим беем, то эти слова будут причиной возмущения. Вы полагаете, что успокоите нас, говоря: "Вам дан халат и указ, вы по-прежнему хан", что мы, обманувшись…" — Яхья-эфенди оборвал чтение. — Великий падишах, далее письмо перестает быть государственным.
— Читай, Яхья-эфенди, до последней строки.
