Их молодость минула в незапамятные времена. Глаза их, которые когда-то бросались черными дьяволами, чтобы сломить, выпотрошить и бросить к ногам своим, теперь эти глаза — старческие заплесневелые колодцы — были трясинами. Они заглатывали все, ничего не возвращая, ничего не суля, не оставляя ни одной надежды.
Безмолвное сидение конца не имело. Старики были так неподвижны и так похожи, что со стороны почудилось бы: сидит один, второй — зеркало.
— Это наша последняя встреча, Акходжа.
Слова прозвучали нежданно, как нежданна молния зимой, но огня в них не было. В них не было ни горечи, ни смирения. В них зияла пустота.
— Не гневи аллаха лжепророчеством, Караходжа. Я не видал тебя столько лет, что забыл твое лицо и твой голос, но, видно, в книге судеб было написано, что мы встретимся, и ты сидишь передо мной.
— Сколько же лет я не был на родной земле? Теперь не вспомнить, пожалуй.
— Когда ты, Караходжа, опозорил имя отца нашего, меня, твоего брата, и моих детей, когда ты отступился от веры пророка…
— Я не оспариваю твоих слов, Акходжа, только потому, что в них нет правды.
— Когда ты, Караходжа, переступил законы шариата и, спасаясь от святого суда, бежал, я дал клятву смыть позор рода нашего кровью неверных. Я ходил в походы, моя сабля не просыхала… Я ходил жечь городки черкесов. Брал в полон запорожцев, и в награду бог дал мне семнадцатого сына. Я назвал его Амет Эрен. Я поклялся вырастить из него меч Магомета.
— Сколько лет твоему младшему?
— Ты не был на родине семнадцать лет, Караходжа.
— Мне говорили, у тебя и дочь есть.
— Я верую! И бог дал мне и сохранил всех семнадцать сыновей, а мою дочь Гульчу называют розой Грамата-кая. А что дало тебе твое безверие?
Они разговаривали, не повышая голоса, не отпуская ни на миг глаз друг друга, но говорили они медленно, вяло, хотя слова, которые они произносили, требовали крика и крови.
— Я одинок, Акходжа, — ответил Караходжа. — Я одинок тем одиночеством, в котором теперь пребывает наш милосердный аллах.
— Не богохульствуй!
— Акходжа, на моих одеждах заплаты, но я освобожден от необходимости латать свою душу. Моя совесть пребывает в мире с моим сердцем и с моим разумом. Твоя пища чрезмерна, Акходжа, твои одежды роскошны, но за это плачено человеческой кровыо.
— Плачено кровью гяуров, Караходжа. Ты так и не излечился от своего безумия. Тебя зовут Караходжа! Неужели тебе мало этого? Ты черный учитель. Так не бывает, чтобы весь народ жил неправдой, а вся правда принадлежала одному безумцу.
— Корейшиты[44] тоже не приняли проповеди пророка Магомета!
Они разом поднялись на ноги, и в тот же миг растворилась дверь и в саклю вошел белый от пыли воин.
— Амет Эрен! — всплеснул руками Акходжа, — Сын мой!
— Отец, тебя зовет пред очи свои хан Бегадыр! — предупреждая объятия и как бы отстраняя от себя, сухо, резко, торжественно проговорил Амет Эрен.
— Свершилось! — воскликнул Акходжа, падая на колени. Прочитал молитву. Поднялся. Ударил в ладоши. Вбежавшему слуге приказал: — Позови моих сыновей. Нас ожидает властелин Крыма, наследник славы и земель ханов Золотой Орды, хан Бегадыр Гирей.
Началась суматоха сборов, но Амет Эрен, не замечая ничего и никого, сел на ковер к еде и принялся за мясо.
— Разреши и мне, сын мой, разделить с тобой твою трапезу.
Это сказал старик, с которым беседовал отец.
Амет Эрен сделал жест рукой, чего, мол, спрашиваешь? Коли пришел в дом — ешь. Глянул на старика. Изумился — копия отца. Понял наконец, кто перед ним. Историю Кара-ходжи он слышал.
— Ты брат отца?
— Я твой дядя.
— Ты теперь будешь жить у нас?
— Нет, сын мой. Мне нужно еще побывать в тысяче мест. Мир божий — совершенство божие, но о людях этого сказать нельзя.
— Мне говорили: ты заступник неверных. Я рад, что ты уйдешь. Я теперь сеймен. Я был в походе и убил пятерых казаков.
— Когда-то я тоже многих убил. Мною восхищались, и гордость распирала меня. Я был подобен надувшейся лягушке. Теперь я плачу о тех несчастных днях. Я молю бога простить меня за жестокость. Я прихожу к людям и умоляю их не идти дорогой, которую испытал и которую нашел отвратительной, ибо она дорога к Иблису.
— Ты — гость и ты — старик. Я прошу тебя замолчать. Твои слова ядовиты, а мне ничего другого не остается, как слушать тебя. Не мешай мне есть, у меня далекая дорога.
— О молодость! — простонал Караходжа. — Мы в молодости все жестоки, глухи и слепы. Я ухожу, бедный мой Амет Эрен. Мои слова не яд. Они бальзам, но, когда эти слова наконец прикоснутся к пламени твоего ума, будет слишком поздно.
Амет Эрен схватил кинжал и с силой воткнул его перед собой, пробив краешек своего халата, ковер и стол.
— Не вводи меня во грех, старик!
У хана Бегадыра было три брата. Ислам стал калгой, Сафат — нуреддином, младший Байран — ему было всего десять лет — именовался царевичем.
