— Если Надежда полюбит тебя, я буду рад выдать ее за тебя замуж, но, если она этого не захочет, не прогневайся. Для меня и моей жены Надежда стала родной дочерью, — ответил старик.
Тень скользнула по ее лицу, и она проснулась. В окно, словно воды бурного паводка, вкатывались волны лунного света.
"Нэдэждэ", — долетел до нее странный шепот.
Она отворила окно.
На дереве сидела огромная золотая птица.
— Нэдэждэ! — прошептала птица и в мольбе потянулась к девушке руками.
Ветка качнулась, птица затрепыхалась, стала валиться на бок, поспешно вцепилась руками в сучок и, с шумом превратившись в человека, повисла перед окном Надежды.
Девушка неудержимо — о аллах! — тихонько, затаивая звук, рассмеялась.
Птичка оказалась молодым меддахом.
Меддах подтянулся, оседлал сучок, собирался сказать нечто высокое, но положение у него было дурацкое, а в дурацком положении самые нежные слова выглядят тоже по-дурацки.
Надежда облокотилась на подоконник и смотрела на меддаха. Под луной лицо ее было серебряное, а волосы все-таки золотые.
— Держи! — меддах что-то метнул Надежде.
Она поймала.
Это была роза. Роза уколола девушку в ладонь.
— Спасибо! — сказала Надежда по-русски.
— Что?
— Благодарю тебя. Это лучший подарок за всю мою жизнь… — Надежда тихонько засмеялась и вдруг заплакала. — Прости, мне сегодня исполнилось восемнадцать лет.
Русская девушка не закрывала лица, как принято у турчанок, от нее исходила чистота белых северных льдов.
— Стань моей женой! — вдруг сказал меддах девушке.
Она посмотрела на небо. Небо было чужое. Она жила среди добрых людей, но небо Стамбула было чужое.
— Возьми меня, меддах, — ответила Надежда.
— О аллах! — воскликнул он. — Я перед лицом твоим клянусь! Подобно учителю моему, я буду иметь только одну жену, ибо кто знает многих жен, тот не достигнет дна в море любви.
— Если завтра вспомнишь слова, которые ты произнес сейчас, приходи за мной. Мы, русские, любим говорить: утро вечера мудренее.
Олень вырвался на просеку и помчался вверх, на взгорье. У него не было другого пути, только вверх, по открытой, смертельно опасной просеке: в лесу сидели загонщики, по пятам гнались собаки. Оленя вели к вершине холма. Здесь, в засаде, зверя ждал падишах Оттоманской империи султан Мурад IV.
Мурад знал все про царскую охоту. Когда-то она ему нравилась — лучшего, великолепнейшего зверя убивал он, первый человек государства. И не имело значения, сколько лет этому первому верховному человеку, одиннадцать или сто. Зверь падал к ногам государя, подчиняясь неумолимой силе закона иерархии.
Олень был прекрасен. Он бежал к своей смерти, изумляя молодой силой. Бежал, бежал, словно там, за пределом, — вечный луг свободы.
Мураду не захотелось убивать этого оленя, и он не убил бы его. Но и над ним, первым человеком империи, как топор палача, сиял всемогущий закон иерархии.
Не убьешь ты — придет время, и убьют тебя, ибо ты уже не можешь убивать.
Мурад натянул тетиву, стрела, слетев с гнезда, запела и вошла оленю в глаз. Олень упал на рога, перевернулся в воздухе и умер, так и не оторвав головы от земли.
К Мураду ринулись со всех сторон с восхвалениями, но он повернул коня и ускакал за холм.
Вломился на коне в чащобу и потом ехал крадучись, пока конь не остановился перед огромным буком. В тени дерева могли укрыться добрых две дюжины всадников. Вершиной дерево уходило к облакам, не дерево — мечеть.
У Мурада шевельнулась вдруг больная мысль: ему захотелось, чтобы дерево это только с виду было неодолимо могучим и здоровым, только с виду. В мире все ведь только сверху, с виду вечно и нетленно.
Мурад постучал рукоятью плетки по стволу. Не слыхать дупла. Стукнул сильнее — не слыхать.
Спрыгнул с седла, схватил сук, ударил по дереву сплеча — сук переломился надвое, сухой. Мурад вытащил из-за пояса кинжал, вонзил его в дерево, надавил, повис всей тяжестью тела. Дзинь!
Султан сидел на траве с рукоятью кинжала в руке. Дерево победило сталь. Мурад отшвырнул бесполезную рукоятку кинжала и тотчас спохватился. Она была усыпана алмазами.
"Алмазы!"
Чтобы падишах ползал по кустам в поисках алмазов?
Затрубили рога. Султана искали, звали.
"Ну так помучайтесь! Побегайте, потрясите жирок!"
Мурад снял с плеча лук, наложил стрелу и осторожно пошел в глубь чащи. Конь послушно и так же бесшумно следовал за хозяином.
Впереди треснула ветка. Мурад замер. Совсем рядом боком к нему стоял молоденький секбан-загонщик. Из-под фески нежный голубоватый висок, на виске синяя жилка. Мурад даже глаза зажмурил, так вдруг нестерпимо захотелось полоснуть кинжалом по этой жилке.
Султан Мурад и его свита прибыли на границу округа Никея. На границе по заведенному обычаю султана должен был встречать и приветствовать Никейский судья.
Никого.
Сердце у Мурада дрогнуло.
