В романе известного кировского прозаика рассказывается о судьбах наших современников, становлении характеров молодых людей, их отношении к делу, к жизни, к любви.
Annotation
В романе известного кировского прозаика рассказывается о судьбах наших современников, становлении характеров молодых людей, их отношении к делу, к жизни, к любви.
Владимир Ситников
ПОМАЗКИНЫ
МАРКЕЛОВСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ
ШЕФ И ПОДШЕФНЫЙ
РАЙСКИЙ УГОЛОК
ЗИМНЯЯ ГРОЗА
ВДВОЕМ С ВАЛЕТОМ
БАННЫЙ ДЕНЬ
СОПЕРНИКИ
ОТ ПЕРВОЙ ТРАВИНКИ
БЕРЕГА
КАРТОННОЕ ПИАНИНО
УТРО ПОЗДНЕЙ ОСЕНИ
ПРЕДСЕДАТЕЛЬСКИЕ ДНИ И НОЧИ
СВАТОВСТВО
ТЕРЕМ ТОТ ВЫСОКИЙ
ЛЕДЯНЫЕ ЦВЕТЫ
ОБ АВТОРЕ КНИГИ
Владимир Ситников
СВАДЕБНЫЙ КРУГ
роман
ПОМАЗКИНЫ
Настал день, когда главный инженер колхоза: Серебров заявил Григорию Федоровичу о том, что ему надоело кочевое житье. Работа, как в столице, за. двадцать километров, да и у Ольгина лопнуло терпение: требует освободить комнату в общежитии.
— Та-рам-па-рам, — легкомысленно пропел в ответ Григорий Федорович, и конопатое лицо его приобрело решимость. Он поднялся во весь рост. — Ну что ж, поехали. — Ив распахнутой по-купецки шубе вышел на крыльцо.
Капитон, развернувшись на пятачке, сорвал машину с места и вихрем пустил по дороге. С азартом, рожденным в тележный век, за «газиком», оглашенно лая, ударились ложкарские собаки, намереваясь схватить колесо за рубец ската, но, наглотавшись снегу пополам с бензиновой гарью, пристыженно отстали и разбрелись по тропинкам.
Капитон знал все. Он остановил машину около дома Митрия Леонтьевича Помазкина, или просто — дяди Мити, печника, которого председатель именовал своим заместителем по общим вопросам.
Гремя стылыми подошвами, зашли в дом, напустив белого холодного воздуха. В игрушечно маленьком доме с покатым полом, по которому трудно было идти к окну, сладковато пахло солодом, кислой квасной гущей.
— Как живешь, заместитель? — спросил Маркелов розовощекого старика с воронено-черной, как тетеревиный хвост, расходящейся надвое бородой.
— А что в сухом-то месте сделаецца? — ответил старик, суетливо освобождая для гостей стулья и табуретки.
— Есть ли у тебя место, Митрий Леонтьич? — спросил его Маркелов, зная наперед, что место найдется и что дядя Митя не откажет пустить постояльца.
— Как не быть-то, Григорий Федорович, — засуетился дядя Митя. — С Ванькой вместе жили, хватало, а теперь вот построился он и отделился, дак вдвоем со старухой колеем.
Маркелов бесцеремонно прошел в переднюю часть избы, где высилась широкая, тщеславно поблескивающая никелем кровать. Над ней красовался клеенчатый коврик, на котором изображен был свадебный поезд. Кокетливые лошадки с курчавыми челками легко несли кошевку с лихим сватом, белолицей невестой и усатым, но не таким усатым, как сват, женихом. Мимо свадебного поезда мелькали мельница-ветряница, деревня с желтыми огоньками. Видно, напоминала дяде Мите эта купленная в базарный день картинка о жениховской поре, когда он, определенно, был таким же лихим усачом.
— Девки-то больно баски да ядрены, — восхитился дядя Митя и звонко щелкнул зароговевшим пальцем по второй кошевке, в которой ехали две дебелые девы с фарфоровыми лицами.
Маркелов ткнул пальцем в клеенку и сказал:
— Чур, эту мне, а вон ту — тебе. Ну, так куда поселишь Гарольда Станиславовича?
— Пущай на кровати спит. Мы на печи со старухой.
— Не доканают его девки-то эти? — спросил озабоченно Маркелов.
— Да не, не, в обиду не дадим, — гордый тем, что шутки понимает легко и быстро, откликнулся дядя Митя. — Уберегом.
— Ты тут у меня Гарольда Станиславовича-то не обижай, — все так же бесцеремонно разглядывая закутки в доме, говорил Маркелов. — А то он еще отругиваться не умеет. В институте, видишь, промашку дают, ругаться не учат, а у нас с тобой то и дело птички выпархивают, а он ведь интеллигент. Уши-то у него побереги.
— Да что ты говоришь-то? — всерьез ужаснулся дядя Митя, заученно деля надвое свою черную бороду. — Кого я обидел-то? Ни в жисть. Только развеселю, буди, а так — нет.
— Ну, добро. Раз ты мой заместитель, дак уж форс держи, — продолжал Маркелов. — Чтоб все было бастенько — обед, ужин. Когда надо, банька.
— Дак как иначе-то, дак как иначе-то? — суетливо повторял дядя Митя. — Я всей душой. Я ведь тут за тебя, Григорей Федорович, многих наставляю, дак не слушаюцца, не слушаюцца, черти.
— Тяжело нам, руководителям, дядя Митя, да что сделаешь, до отчетного собрания терпи.
Такая манера разговора нравилась и Маркелову, и дяде Мите.
Провожая их, в сенях дядя Митя спел Маркелову хлесткую частушку, и тот от души похохотал, одобряя старика.
Дядя Митя оказался говорливым и непоседливым стариком. Особенно он был неспокоен, когда, сложив печь или перекатав и умягчив твердые фабричные валенки, приходил домой навеселе. Под оханье жены, маленькой, тихой тетки Таисьи, он сыпал одну частушку смачнее другой. У тетки Таисьи были по-молодому светлые, чистые глаза с расходящимися солнышком морщинками. Эти морщинки делали лицо добрым и приветливым. В оханье тетки Таисьи угадывались и осуждение мужа, и удивление его проделками.
— Ой, старик, — сокрушалась она. — Будто вовсе окозлел ты. Вот уеду к Люсе в город, дак пропадешь тут один.
