— А знаешь, — вдруг рассмеялась она, садясь на прежнее свое место, — как тебя зовет Танюшка? Гайка. Где Гайка? Когда придет Гайка?
— Вот видишь, — схватился за эту ниточку Серебров и сел напротив Веры.
— По-моему, она считает тебя своим одногодком.
— Значит, ты должна мне разрешить с ней играть.
— Она стала забавная. Каждый день меняет имена. Сегодня утром проснулась и говорит: я не Таня, я Маша, а вчера она была Олей. Выдумщица.
В голосе Сереброва зазвучала гордость:
— Это в меня. Я тоже в детстве был выдумщик.
— Ну да, как будто я не могла быть выдумщицей, — вступилась Вера за право наследования своего характера. — А впрочем, наверное, в тебя. Ты ведь и теперь выдумываешь бог знает что.
Сереброву вдруг стало хорошо от этого признания его наследственных черт в Танечке.
В учительской, светлой и солнечной, было уютно, а главное — пусто, и такая была манящая, близкая Вера. По радио голос известной певицы советовал не доверяться в шальную погоду волнам, а больше всего коварному изменщику. Видя, что Серебров снова подвигается к ней, Вера погрозила ему пальцем.
— Тихо, изменщик коварный!
Лукавство, вдруг появившееся в ее глазах и голосе, только прибавило Сереброву решимости.
— Тс-с, — предупредила опять Вера. — Сядь!
На этот раз действительно раздались чьи-то шаги на лестнице. Вошел Валерий Карпович с постным, обиженным лицом, буркнул что-то не то Вере, не то Сереброву, сел за стол. Потом уж Серебров понял, что Помазок возмутился: «Почему, спрашивается, опять педсовет?»
— Очередной педсовет, — сухо объяснила Вера и нахмурилась.
Сереброву хотелось доказать Помазку, что у него с Верой все уже решено.
— Ну, ладно, я тебе позвоню, и тогда мы обо всем договоримся, — вставая, сказал он. — Проводи меня.
Возмущенная, красная, Вера вышла из учительской, чтобы снова сказать Сереброву, что он нахал.
— Правильно, — покорно согласился он.
Доехав до Ложкарей, Серебров поставил машину у конторы. Когда он принялся мыть в корыте сапоги, сверху, из окна, раздался вдруг пронзительный зов Маруси Пахомовой.
— Серебров, Серебров! — кричала она.
У Сереброва даже в ушах загудело. Стальной вибрирующий прут, а не голос.
— Сколько раз уж Григорий Федорович звонил из Бугрянска, — успокаивая рукой свою феноменальную грудь, заговорила Маруся. — В больницу его кладут. Вот и теперь вас зовет.
Серебров, не успев домыть сапоги, поднялся в приемную, взял трубку. В голосе Маркелова чувствовалась непривычная мрачность и даже унылость.
— Слушай, Гарольд Станиславович, — пробиваясь сквозь музыку, кричал он. — Меня положили в больницу. Оказывается, предынфарктное состояние. Еле выпросился к телефону. В общем, достукался. Колхоз я оставляю на тебя, давай соглашайся и проводи сев. Весна не тяжелая, сухая, все от техники зависит, а ты ходы-выходы знаешь.
— Не понимаю, — вырвалось у Сереброва. Он и вправду вначале не понял, что такое там городит председатель.
— Меня замещай, — раздельно повторил Маркелов.
Серебров опешил. Он стоял онемело и не знал, что сказать. Вид у него, наверное, был ошалелый.
— Чего стряслось-то? — спросила Маруся Пахомова. Сереброву показалось, что Маркелов разыгрывает его. Сидит у себя в расписном тереме и разыгрывает.
— Бросьте шутить, Григорий Федорович, — крикнул он.
— Какие, к Евгении Марковне, шутки? Верно, из больницы звоню. Завтра привезет Капитон мое распоряжение, а ты бумаги не жди — берись за дело. Вон как сушит. Влага уйдет. Запиши: завтра утром привезут недостающие семена, удобрения гранулированные вот-вот поступят. Не прозевай.
Серебров пошевелил в воздухе пальцами, Маруся догадливо подала ему карандаш и бумагу. Продолжая отказываться от неожиданного заместительства, он записал длинный перечень первоочередных дел. Надо же, какая прорва забот!
— Крахмалева, Крахмалева надо! Он ведь всегда вас замещал, — обрадованный тем, что нашел подходящего человека для замены, крикнул Серебров.
— Кабы можно было, — гмыкнул Маркелов. — Его на операцию кладут. Да я уж все согласовал. Шитов не возражает.
— Тогда Тимкина! — крикнул Серебров.
Маркелов, считавший самым ценным качеством специалиста разворотливость, теперь мрачно ругался, снова упомянув мифическую Евгению Марковну.
— Не до шуток, Гарольд Станиславович, ты же ответственный человек, а не Ваня темный. Берись без всяких разговоров. Я недели через полторы вернусь, и не заметишь, как время пролетит. Ну, все.
Серебров еще долго держал в руке трубку, словно ждал, что вслед за короткими гудками вдруг послышится гулкий смех Маркелова и тот скажет: «Ну, как — здорово я тебя разыграл?». Но трубка издавала отрывистое попискивание. Серебров взъерошил свои лохмы, налил воды из графина и приподнял стакан:
— За новоявленного заместителя!
Маруся неодобрительно покосилась на него.
