Лишь секунду поколебавшись, девушка расстегнула две верхних пуговицы у него на рубашке и робко запустила руку внутрь. Пальцы ее легонько пробежали по волосам на груди, а потом, осмелев, скользнули чуть ниже.
– О Боже, – простонал он, снова нащупывая губами ее губы. А его руки уже были под ее рубашкой, ища застежку на лифчике.
Вспыхнул свет. Молодые люди отскочили друг от друга, щурясь на неожиданно резкий свет, словно пытаясь вспомнить, где они и чем занимались до того, как их подхватила волна взаимной страсти.
Камилла украдкой взглянула на Зака, он приглаживал волосы с таким раздосадованным и огорченным видом, что она побоялась заговорить с ним. Отвернувшись, она принялась судорожно заправлять рубашку в джинсы.
– Зак, вы с Камиллой наверху? – раздался с нижних ступеней лестницы голос Саймона. Зак невесело рассмеялся.
– Да, мы в порядке. Как раз свет зажегся, – в голосе его звучала горечь.
– Отлично, я проверил, так, на всякий случай.
Шаги Саймона направились в дальнюю комнату, и на чердаке слышались лишь стук дождя по крыше и взволнованное, частое дыхание.
Камилла смущенно подняла глаза, но увидела лишь насмешливую ухмылку Зака.
– Поздравляю, Камилла. Ты чудом спаслась от моих посягательств.
Слова больно задели девушку, но она промолчала, глядя, как он резко повернулся и начал спускаться по лестнице. Прежде чем голова его скрылась в люке, он оглянулся.
– На этот раз, – добавил он и исчез.
В тот же вечер Камилла узнала, что Зак на несколько дней уехал в Кентукки, чтобы познакомиться с одним из ведущих коневодов страны и осмотреть его ферму.
– Я пытался уговорить его подождать, пока не закончится этот период осенних ливней, – сказал Рейборн Прескотт, – но он настоял на своем. Иногда он упрям, как мул, – старик улыбнулся Камилле. – Мне кажется, что, как человек активный, он не может сидеть без дела, а из-за дождей на плантации остановились все работы. А что у вас новенького, вам удалось найти что-нибудь интересное на чердаке?
Девушка отчаянно старалась не выдать смятение, в которое ее повергало любое упоминание об утреннем походе на чердак. Вспомнив презрительное выражение лица Зака и его жестокие слова, она с трудом сдержала подступившие слезы. Некоторое время Камилла сидела молча, боясь, что дрожащий голос выдаст ее, наконец она взяла себя в руки и произнесла:
– Да. Я нашла хрустальный сервиз. По-моему, он чудесно будет смотреться на буфете в столовой. А еще замечательное кресло. Если его починить, можно поставить в какой-нибудь спальне. Еще там есть чайный столик, который, наверное, как нельзя лучше подойдет для гостиной.
Она внезапно замолчала и стала рассеянно вычерчивать причудливые узоры вилкой на тарелке, так и не притронувшись к еде. Странно, но ей совсем не хотелось говорить о том, что недавно ее интересовало больше всего. Хотя Камилла и понимала, что хорошие манеры, привитые Мартой Джеймсон, запрещали показывать свое дурное настроение собеседнику, она не могла с собой ничего поделать.
Конечно же, Рейборн заметил ее состояние и заботливо спросил:
– Камилла, вы хорошо себя чувствуете?
– Ох, мистер Прескотт, простите мне мое уныние. Наверное, все из-за дождя. Он действует на меня удручающе – я скучаю по дому, – довольно убедительно солгала девушка. Ей показалось, что этот ответ вполне объяснил Рейборну Прескотту ее состояние. Посмотрев на него, она вдруг поняла, что взгляд его синих глаз, так похожих на глаза Зака, пытливо изучает ее. «Неужели он о чем-то догадывается?» – мелькнула неожиданная мысль.
Он потрепал ее по руке.
– Ну конечно, Камилла, я все отлично понимаю. Надеюсь, ваша тоска скоро пройдет. Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь?
Его заботливая участливость ввергла Камиллу в еще большее смятение. Невероятная жалость к себе захлестнула девушку, и она, к своему ужасу, разразилась слезами.
– Простите, – всхлипнула она, поднимаясь из-за стола. – Наверное, мне лучше сейчас пойти к себе и прилечь.
И, не дожидаясь ответа, выбежала из комнаты.
Бессонная ночь, казалось, длилась целую вечность. Девушка металась по постели, тщетно пытаясь уснуть. Когда же, под утро, сон наконец пришел к ней, ей снился Зак. Как может один и тот же человек быть таким нежным и любящим, а буквально через мгновение – таким озлобленным и жестоким? Ведь он же знает, что имеет власть над ней, он знает, что превращает ее в беспомощную рабыню в своих объятиях, но почему-то потом пытается представить все так, словно это только ее желания, а следовательно, и ее вина. Какое счастье, что он уехал хотя бы на несколько дней. Но почему же тогда сознание того, что его нет рядом, делает ее такой бесконечно несчастной?
