Только сейчас мы увидели обрывок веревки на одном из толстых нижних сучьев. Другой конец привязан к стволу.
Прост встал, внимательно осмотрел землю под деревом.
– Был какой-то табурет? Или что-то?
– Нет… наверное, забралась на дерево и прыгнула.
– Господи, помилуй ее душу, – еле слышно пробормотал прост.
Оглядел грубый сук, через который была перекинута веревка, опустился на корточки и задумчиво подобрал несколько темно-оранжевых чешуек сосновой коры.
– Жена-то проснулась совсем рано, – продолжил Элиас тихо и монотонно, без всякого выражения. – Будто чувствовала.
Прост повернулся к Кристине.
– Да, хотела глянуть, как она там… – Кристина говорила отвернувшись. Видно, не могла заставить себя посмотреть на тело мертвой дочери. – Гляжу – пусто. Видно, улизнула, пока мы спали.
Прост взял одеяло за края, сложил и откинул в сторону. На Юлине была только длинная, серая от сотен стирок ночная рубашка.
– Она всегда спит в этом… в этой рубашке?
– Да. Всегда и спит… спала.
– А на ногах? Никакой обуви?
Элиас покачал головой. Прост еще раз огляделся и заметил, что поодаль лежит еще один кусок веревки.
– А это?..
– Я разрезал петлю. Думал, жива еще… – сдавленным голосом сказал Элиас.
Его могучее тело дернулось словно в судороге, но он сдержался и замаскировал рыдание внезапным приступом кашля.
– А что за веревка? Ваша?
Отец Юлины, по-прежнему кашляя, покачал головой:
– Первый… первый раз вижу. Наверное, попросила у кого-то.
– Да… что тут скажешь? Бедная девочка… – пробормотал прост.
– Бедная, бедная девочка… неужели душа ее теперь попадет в ад? – внезапно спросила мать, заглядывая просту в глаза.
Прост не ответил. Как мне показалось, не смог себя заставить. Вместо ответа сложил руки и прочитал молитву – точно так, как читал, когда причащал еще живую Юлину. Элиас и Кристина присоединились к молитве, а я так и не решился. Все, что говорит прост, – слова. Всего лишь слова. Его слова не смогли ее защитить.
– Агнец Божий – и такое дело… грех ведь? – спросил отец. – Нельзя ведь?
– Нельзя.
– Даже когда совсем худо… держаться надо, вот что я вам скажу.
Похоже, Элиас уговаривал сам себя. Прост осторожно положил руку Кристине на плечо:
– Расскажите… как вы ее нашли?
– Ну… я же говорю – лежанка пустая. Покричала, конечно, в сарай заглянула. Господи, беда-то какая… потом гляжу, а на опушке-то… Я сразу поняла: она.
– И?
– Закричала, конечно. Криком закричала – Элиас, кричу, ребята… скорее, мол, скорее!..
Братья дружно закивали.
– А потом?
– Отец-то сразу веревку отрезал, – пробормотал старший.
– Ковер велел притащить, – сказал второй сын. – Веревку, значит, отрезал, петлю снял… снял и говорит: нет, говорит. Нельзя в дом такое нести.
– Почему нельзя? Можно.
– Ну, те-то… кто сам себя…
– Пока можете положить тело в сауне. Пусть исправник посмотрит.
– А мы еще и не посылали.
– Значит, пошлите сейчас. И отнесите в помещение прямо сейчас. Мухи…
Элиас нагнулся, отогнал мух, набросил одеяло и вместе с сыновьями поднял безжизненное, уже успевшее окоченеть тело. Я не мог оторвать глаз от выглядывавшей из-под одеяла мучнисто-белой руки с растопыренными пальцами. Мы пошли следом. Юлину осторожно положили на полку, после чего подошедший прост опять опустился на колени и прочитал молитву. Глаза полузакрыты, спина сгорблена, словно он где-то в другом, недоступном нам мире. Я понял, что он хочет.
Повернулся к родне и прошептал:
– Оставьте проста в покое. Сами видите. Пошлите кого-нибудь за исправником, а я побуду с учителем. И принесите, пожалуйста, свечу.
Кристина вышла, через минуту вернулась с большой сальной свечой и тут же, неловко присев, вышла. Я зажег свечу и запер дверь.
Прост тут же поднялся с колен и засучил рукава.
– Надо торопиться. Бедная девочка.
Я достал бумагу и замер с карандашом в руке.
Он аккуратно откинул одеяло и поднес свечу поближе.
– Шея… шея повреждена петлей. Но посмотри на синяки…
– Что – синяки?
Он развел пальцы и поднес к шее умершей. Багрово-синие отметины совпали так, что мне стало страшно.
– Как и у Хильды Фредриксдоттер. Этот зверь удушил ее голыми руками. Она наверняка была уже мертва, когда он тащил ее к дереву.
– То есть… вы хотите сказать… она не самоубийца?
– Ты же и раньше видел такие синяки, Юсси. Отпечатки пальцев в виде полумесяца.
Прост снова поднял с глаз монеты, слегка раздвинул веки и долго и внимательно смотрел в мертвые глаза.
– Полопавшиеся мелкие сосуды тоже говорят, что ее задушили. Запиши, Юсси.
– Откуда учитель все это знает?
– Обычное естествознание, Юсси. Мой друг в Упсале шел по врачебной линии. Запиши также: синяки на предплечьях, типичные.
– Он держал ее за руки?
– Возможно, прижал коленями. Юлина сильная девушка, но на этот раз у нее не было заколки. К сожалению… Можешь мне помочь?
Я подсунул руки под колени трупа и приподнял, как он велел. Он секунду посомневался, тряхнул головой и задрал подол ночной рубашки.
– Посмотри на ее ноги. Что можешь сказать?
– Ноги… ноги как ноги. Никаких повреждений.
