– Шлюха… – неуверенно прошептал я. – Только одно слово. Старуха так кричала, что, наверное, и в коровнике было слышно. Она кричала Марии, что та шлюха.
– А это так? Она шлюха?
– Мария? Что вы, учитель. Никогда. Только не Мария.
– Юсси влюблен…
– Этого я не знаю.
– Ведь ты именно поэтому подслушивал. Разве я не прав? У Юсси, как мне кажется, нет такой привычки – подслушивать под окном, когда люди приходят исповедаться?
– Нет-нет, учитель… что вы…
– Тогда спрошу прямо. Ты был близок с Марией?
– Я… я с ней танцевал.
– Я имею в виду плотскую близость. Если это так, я должен знать.
Голова опять закружилась – на этот раз от безумной пляски мыслей. Я вспомнил ее внезапный приступ рвоты.
– Я… ничего бы так не желал, как быть с ней.
– И что же тебе мешало?
Что ответить на такой вопрос? Если бы я решился ее спросить… Если бы она позволила мне донести ее ведро…
Прост раскурил свою любимую трубку. Огромную. Чашка величиной с голову ребенка. Пыхнул несколько раз и с писком выпустил дым через ноздри.
– Ты должен рассуждать разумно, Юсси. Мария – вовсе не то, что ты думаешь.
– Как – не то? Что учитель имеет в виду?
– Я обязан хранить тайну исповеди. Это мой долг. Но я очень взволнован, Юсси. А вернее сказать – напуган.
– Вы боитесь за Марию?
Пойду, куда захочешь. Куда захочешь, Юсси. Пока смерть не разлучит нас…
Прост опять прищурился. Я не выдержал его взгляд и посмотрел в окно. Стало совсем темно, все небо заволокло тяжелыми свинцовыми облаками. Скоро начнется дождь.
Учитель так и не ответил. Провел рукой по лицу, будто снял невидимую паутину, и сменил положение. Стул под ним крякнул. Дрожащей рукой зажег настольную масляную лампу. Я смотрел на его профиль, четко выделившийся на фоне светлого ореола лампы. Большой нос, бугристый, как его любимый картофель. Этот нос унаследовали почти все его дети, даже девочки.
– Вот и осень, – пробормотал он. – Холодная осень после кошмарного лета.
– Да… лето было – не позавидуешь.
– Вечная память Хильде и Юлине. И, конечно, Нильсу Густафу. И еще ты, Юсси, с этой твоей историей. Неужели я не мог все это предотвратить?
– Учитель и так сделал все что мог.
– Неужели я не мог угадать присутствие дьявола чуть раньше? И, как священник… разве не я должен быть первым и разоблачить нечистую силу?
– Уловки сатаны неисповедимы, как и пути Господни.
– Это правда.
– Он ищет наши слабости и находит.
– В том-то и беда, – кивнул прост. Я бы сказал, одобрительно кивнул, если бы лицо его не было таким печальным. – Тут дело во внутреннем устройстве человека. В психологии. У меня тоже есть слабости, каким бы сильным я себя ни воображал. В любой осажденной крепости есть какая-нибудь забытая бойница, ворота, которые упустили запереть на второй засов, окно в погреб… Хозяин пирует, а враг уже здесь, рядом, дожидается ночи.
– Мы всего лишь люди, учитель.
– Да, люди… но в каком смысле? Что делает, к примеру, меня человеком? Где мой слабый пункт? Вот о чем я думаю…
Он выпустил огромный клуб сизого дыма и протянул трубку мне, но я отрицательно покачал головой.
– Гордыня, – сказал он сухо. – Моя чертова гордыня.
Я вздрогнул. Прост никогда не употреблял таких слов. Он снял с губ табачные крошки и вытер руку о штаны.
– Гордыня есть у нас у всех… – еле слышно утешил я учителя.
– Представь: я вообразил, как мой портрет висит в ризнице. Первый из множества портретов настоятелей, которые займут мой пост после моего ухода. Что я буду висеть там, как Авраам, родоначальник всех будущих жителей Пайалы.
Он печально усмехнулся, показав желтые, прокуренные зубы.
– Убийцу Нильса Густафа обязательно поймают.
– Боюсь, ты ошибаешься… – Он задумался ненадолго и добавил: – Боюсь, что будет еще хуже.
– Хуже?
– Подумай, Юсси… а что, если все страдания вызваны нашим движением? Борьбой за духовное пробуждение нашего народа? Наши силы велики, мы многого добились, но ведь никто не опроверг законы физики: сила противодействия всегда пропорциональна силе действия… иногда, возможно, и больше.
Я смотрел на него с ужасом. Он даже выглядел необычно. Глаза ушли глубоко в глазницы, расширенные, серо-черные, без блеска, зрачки точно вырезаны из нашей бедной земли… эти глаза видели все. Почему-то я представил учителя в гробу, а я стою рядом и жму его ледяные пальцы. С трудом стряхнул видение, но тяжелое чувство осталось.
– Никуда не выходи из дома, Юсси, – серьезно сказал прост. Даже понизил голос. – Кончай рыскать по окрестностям. Боюсь, дело идет к шторму.
