Свечка. Том 1 полностью

Шутки были старые, многократно бывшие в употреблении, но их повторяли без стеснения и смеялись от души, потому что смех жизнь продлевает. Хотя, зачем она им нужна, обиженные точно не знали и задумывались над этим только, когда кончался срок и вставал вопрос, как вне зоны ею распорядиться. Обиженный – это не запись в сопроводительных документах и не штамп в паспорте, а клеймо на лбу. И не «обиженный» там выжжено, а другое слово, злое и несправедливое: «пидарас». Приезжает обиженный с зоны на постоянное место жительства, а там уже все знают, что он из петушатника. Как же так получается? Да так и получается, что язык человеческий поганый бодро шагает по планете. Вот Петька Тарасов после десяти лет срока освободился и через месяц письмо прислал. «Привет с воли!» Как прочитали это его бывшие одноотрядники, так позеленели от зависти, зубами заскрежетали, а Суслик даже на полу забился, пену пуская. Хорошо что не слышал уже, как красочно живописал Тарас свою вольную жизнь, а то бы небось околел. Писал Тарас: на работу в кочегарку устроился, на заочнице с тремя детями женился, и та его каждую ночь, как маргарин на булку, на себя накладывает и сто грамм наливает потом. Многих чуть не доконало это «потом». А потом пришла с воли малява, в которой сообщалось, что повесился Тарас в своей кочегарке с вежливой отпиской в кармане: «В моей смерти прошу никого не винить». Вот вам и вольная жизнь! А остался бы на зоне, насосался бы сейчас вместе со всеми сгущенки и ржал бы над Почтальоном. Чем не жизнь? Да если подумать, разве бывает жизнь лучше? Нет, не рвутся на волю обиженные, не клянчат помиловки, не давят из людей слезу: «Двадцать лет за решеткой». Да вот тот же Гитлер тридцать лет за решеткой и не жалуется. В прошлом году освобождался.

– Ты надолго, Адольф?

– Да не, чего там делать-то? Вы мою шконку не занимайте, я скоро вернусь, – спокойно так сказал.

И действительно скоро вернулся, чтобы рассказать, как добрался на попутках до К-ска, купил в ларьке бутылку коньяка (на все заработанные за последний срок деньги), отпил там же половину и, поняв, что коньяк паленый, высадил бутылкой стекло, сокрушив весь стоящий за ним ассортимент контрафактной продукции.

Свобода тревожит, свобода нервирует, обижает свобода обиженных. Дети – цветы жизни – довели Тараса до петли, прохода по улице не давали и на стене кочегарки масляной краской так прямо и написали: «Тарас-пидарас». Поэтично, но неточно – не был Тарас пидарасом ни при каких обстоятельствах. Да если разобраться, этих самых пидарасов в отряде не так уж и много. Зина – да, но Зина почти что женщина, у нее, у него то есть, в личном деле в графе «пол» знак вопроса, говорят, стоит. А пидарасы те тоже не от хорошей жизни. Кому с воли дачки, кому на зоне подачки, а кому хрен в сумку. У него мать в деревне который год на печи лежит, помереть никак не может, чтобы соседи дом продали и одну половину пропили, а вторую из милосердия сыночку прислали, или жена, шкура, не то что посылку – себя велела забыть и детей на другую фамилию переписала. А кушать-то хочется и «примкой» на досуге подымить, и зачифирить хотя бы раз в квартал. И решает он одним махом: да чего ей от этого сделается? Не убудет небось…

Есть, правда, такие, на кого менты отморозков натравливают, чтобы утром на всю зону объявить: «Опидарасили!» Но такие никогда петухами не становятся. Да никого ты не опидарасишь, если сам человек добровольно на это дело не пойдет!

А вот обидеть можно любого… Взять того же Жилбылсдоха, он на зоне уважаемым человеком был, в бараке у окна спал, с ворами в нарды играл. Когда проигрывал – ничего, а как начал выигрывать – не понравилось, и решили они его опустить, только не ментовским звериным способом, а по своим гуманным зэковским законам. Спит себе у окна Витька, и вдруг чем-то непонятным по лицу… Открывает глаза, а рядом перепуганный шнырь стоит и мотню торопливо застегивает. А за шнырем воры – на всякий случай с заточками в руках. Все понял Жилбылсдох, перевернулся на другой бок и захрапел, а утром к Куму с заявлением: «Прошу перевести в 21-й отряд». Поговорка есть на зоне, на воле совсем неизвестная: «Хером по лбу – не больно, зато на всю жизнь». Именно, что на всю… Обиженные Витьку чуть не хлебом-солью встречали. Дед тогда старый был, сильно уже хворал и искал, кому бразды правления в отряде передать. А управлять обиженными непросто. Это как если ты начальник психбольницы, но ни таблеток у тебя успокоительных, ни смирительных рубашек, ни дюжих санитаров под рукой нет, а главное, не знаешь, кто есть кто, потому что то буйные – тихие, то тихие – буйные. Такими примерно словами Дед Витьку напутствовал, когда власть ему из рук в руки передавал.