Игорёк без интереса отнесся и к епитимье Спицы и тем более к епитимье чуждого общине Сахарка, никак не соотнося чужие наказания с собой, а напрасно: судьба-злодейка распорядилась так, что третью книгу Библии – Левит – должен был переписать именно он. Это стало для Игорька катастрофой. Причем требование о. Мартирия произвести данное действие не один и не два, а целых три раза уже не сильно огорчило Игорька, как вряд ли огорчило бы приговоренного к расстрелу известие о том, что он будет расстрелян трижды. Но даже если бы о. Мартирий приказал переписать Левит только один раз, Игорёк посчитал бы такой приказ совершенно для себя невыполнимым, и этому имелось как минимум два непреодолимых препятствия: во-первых, Игорёк не любил читать, а ведь, переписывая текст, волей-неволей читать его придется. Но еще больше Игорёк не любил писать – старосту тяготила даже необходимость ставить где-либо свою подпись, и он ограничивался печатью. Нелюбовь свою к чтению Игорёк объяснял общинникам тем, что в момент, когда он в школе, впервые в жизни собрав буквы в слова, прочитал первую фразу букваря «Мама мыла раму», его родная мамочка Виолетта Борисовна, м
Здесь самое время упомянуть об особенностях практиковавшейся о. Мартирием исповеди. Дело в том, что принималась она сначала в письменном виде, и лишь после предъявления написанного следовала устная расшифровка. По указанию строгого пастыря, совершенные в течение каждого дня грехи должны были обязательно фиксироваться на бумаге, и уже перед первой в истории «Ветерка» исповедью возникло что-то вроде соревнования – кто больше напишет. На идущего к о. Мартирию с толстой стопкой исписанных листков остальные смотрели с завистью. Уже тогда у Игорька возникали трудности, но он успешно их решил, наговаривая свои грехи Налёту или Лаврухе, и те их записывали. Скоро, однако, Шуйца и Десница стали прозрачно намекать, что не с руки им слушать чужие гадости просто так, за здорово живешь, у них, мол, и своих гадостей хватает. Пришлось платить гревом, что для Игорька проблемой не было, проблемой было прочесть написанное. Когда на исповеди Игорек смотрел в свой листок и униженно что-то лепетал, со стороны могло показаться, что он кается в убийстве с расчлененкой, на самом же деле староста пытался прочесть простое безличное предложение: «Не убрал в тумбочке». Зная об Игорьке подобное, человек сторонний наверняка сделал бы вывод о его недоразвитости, что было бы непростительной ошибкой. Не написав в школе ни одного сочинения, Игорек обожал сочинять. Раньше по просьбе товарищей он такие письма заочницам надиктовывал, что, прочитав их, несчастные женщины со слезами на глазах, с пирожками в узелках и с последними деньгами в кошельках летели на зону, чтобы встретиться там с автором незабываемых строк и если не спасти несчастного арестантика, то хотя бы в меру сил и возможностей утешить. Заключенного, чья подпись стояла под душещипательным письмом, приводили на свидание, но будь то начитавшаяся Грина юная дева или дева старая, а тем более вдова, после смерти постылого мужа впервые поверившая мужчине, – никто из них не соглашался с тем, что человек, вызвавший в душе бурю чувств, воспоминаний и надежд, и есть этот ухмыляющийся хмырь с блудливым взглядом и начищенной медной фиксой под заячьей губой. И они были правы – автором всегда был другой, и звали его Игорек. Славы Игорек не искал, за свое творчество довольствуясь половиной выуженной у заочницы денежной суммы и парой-тройкой пирожков – он всегда следил за своей фигурой.
