– Подарок! Подарок-нат! – радостно округляя глаза, повторял о. Мардарий, эмоционально пробиваясь к словно отсутствующей здесь матушке Фотинье.
– Какой подарок? – искренне недоумевала Светлана Васильевна, на глазах оттаивая, наполняясь изнутри теплым и живым светом.
– Большой-нат! О-очень большой-нат! – словно ребенок, радовался толстяк, полным таинственности взглядом указывая на завернутый в мешковину предмет.
– Что, да что же там? – с той же детской непосредст-венностью спрашивала Светлана Васильевна.
О. Мардарий прижал к груди руки и даже присел, переживая неописуемый восторг, и Светлана Васильевна замерла, разведя руки и часто и удивленно моргая, – она не знала, что это за подарок, а он не желал говорить, и, наверное, это долго еще продолжалось бы, если бы о. Мартирий не сказал вдруг строго:
– Икона.
В самом деле, какой подарок могут привезти из монастыря два монаха, что может собой представлять подобный укрытый мешковиной квадрат, а если быть точным, прямоугольник? Написанный ими на досуге пейзаж? Или увеличенная до огромных размеров и вставленная в раму парная фотография? Икона, и только икона!
– Икона? – не поверила и теперь уже по-настоящему растерялась Светлана Васильевна. – Мне? Но почему мне?
– Разоблачайте! – словно не услышав вопроса, зычно скомандовал о. Мартирий.
Команда прозвучала несколько странно, но Шалаумов с Нехорошевым, люди служивые, поняли ее правильно и тут же принялись развязывать на веревках узлы.
Если узлы завязывают мужчины, развязывать их приходится женщинам – видя, как мучаются мужья, к процессу разоблачения неведомой иконы тут же подключились Людмила Васильевна с Натальей Васильевной.
– Но… почему именно мне? – в этом продолжающемся вопросе Светланы Васильевны не было ни капли кокетства, она искренне недоумевала – за что, за какие заслуги такой ценный, нет – бесценный подарок монахи привезли из монастыря, привезли именно ей.
– Тебе нужней, – коротко ответил на это о. Мартирий.
– Нужнее-нат, – закивав, присоединился к ответу о. Мардарий, которого прямо-таки переполняла радость от происходящего, и тут же объяснил: – С римлянином живешь-нат!
– С римлянином? – не поняла Светлана Васильевна.
И Людмила Васильевна с Натальей Васильевной тоже не поняли и напряглись – о каком таком римлянине идет речь?
– Ну как женат? – удивился толстяк всеобщей непонятливости. – Сестры твои во Христе-нат, имеют мужей крещеных-нат, вот они стоят-нат, православные-нат, а твой-нат в узилище скорбном ристалища непотребные устраивает-нат, вместо покаяния-нат семена гордыни и зависти сеет-нат. Слова-то чисто бесовские-нат: «В здоровом теле-нат здоровый – дух-нат». В здоровом-нат дух мятежный и горделивый-нат, и никакой другой-нат. Римлянин-нат, одно слово, римлянин-нат!
Тут уж все поняли, о ком речь.
– Это надо же такое придумать – лишаи… – тут же, хмурясь, вспомнила Людмила Васильевна, а Наталья Васильевна с тем же выражением досады на лице лишь презрительно скривилась.
– Лишаи, – тихо повторила Светлана Васильевна и пообещала, мстительно закусывая губку: – Я ему покажу лишаи.
И еще немного поговорили про Челубеева, про его, мягко говоря, странности, и тут приходится признать, что мы, наверное, поторопились заявить о разительном отличии православных от всех остальных. Отличаются, да, но немного, совсем чуть-чуть, да и неизвестно еще – в какую сторону…
А между тем Шалаумов и Нехорошев разоблачили наконец икону и, недолго думая, водрузили ее на подоконник для всеобщего обозрения. И с первого же на нее взгляда Людмила Васильевна с Натальей Васильевной заохали, заахали, запричитали.
– Богородица Дева!
– Царица Небесная!
– Матерь света!
Людмила Васильевна с Натальей Васильевной выражали крайнюю степень восхищения, но восхищение их было искусственным и натужным – говоря языком зоны, где все это происходило, женщины гнали туфту. По всей вероятности, Людмиле Васильевне с Натальей Васильевной представлялось, что монахи привезли из монастыря что-то сугубо монастырское – необыкновенно-древнее, возвышенно-прекрасное, возможно, даже чудотворное, но икона была самая что ни на есть обыденная, чуть ли не фотографическая, убранная в тусклую мишуру, обрамленная блеклыми восковыми цветами в несоразмерно большом и грубом, не так старинном, как старом, не представлявшем не малейшей художественной ценности киоте.
А вот реакция Светланы Васильевны отличалась от реакции сестер – верно, и в самом деле эта икона больше всех была ей нужна.
Как если бы маленькой девочке подарили вдруг даже не ту куклу, о которой мечтала, а ту, о которой мечтать нельзя, которая не продается, – вынули из витрины «Детского мира», протянули и сказали: «Бери девочка, она твоя», а как взять, если от внезапного счастья даже руки не поднимаются? Как та маленькая девочка, Светлана Васильевна стояла перед иконой неподвижно и прямо – пятки вместе, носки врозь, руки опущены, а из ее широко раскрытых глаз сползали по щекам две большие чистые, искренние слезы.
