– А это кто? – Она указала пальцем на девочку на рисунке.
– Не знаю. – Василиса пожала плечами. – Это просто девочка… По памяти.
– По какой памяти? Откуда ты вообще взяла этот сюжет, Вася?
Мирослава сначала сказала, а потом уже укорила себя за фамильярное «Вася». Вот она, к примеру, не позволяла посторонним называть себя Мирой. Только своим, только самым близким. Но обошлось, Василиса, кажется, даже не заметила.
– Это мне приснилось, – сказала она шепотом. – Мне сейчас все время это снится.
– Башня?
– Башня. Девочка и…
– И – кто? – Мирослава затаила дыхание.
– И Хозяйка свечей. – Быстрым движением Василиса сдернула рисунок с мольберта и принялась рвать его на мелкие кусочки.
– Ты зачем? – так же шепотом спросила Мирослава, хотя стоило спросить совсем о другом.
– Еще нарисую. – Василиса швырнула обрывки в ведро для мусора. – Я сейчас могу рисовать только вот это. – Она жалобно всхлипнула. – Всегда одно и тоже! Представляете?!
Мирослава представляла. Она не знала, где корни этого чувства, но Василису понимала очень хорошо.
– Может тебе пока лучше вообще какое-то время не рисовать? – спросила она. – Если тебя это тревожит. Вот я, к примеру, перестала…
А ведь она и в самом деле перестала! Не просто так, ее что-то заставило отказаться от рисования. Просто она пока не может вспомнить, что именно.
– Я не могу. – Василиса вздохнула, прикрепила к мольберту чистый лист бумаги.
– Почему?
– Мама сказала, если я не буду рисовать и показывать результаты, меня исключат из школы, потому что школе нужны только особенные.
– Откуда она знает?
– Она знает. Она сама была особенной. Она писала стихи.
– А потом перестала?
– Почему перестала? – Василиса снова удивилась. – Пишет до сих пор.
– Хорошие?
– Для поэтического салона сойдет.
Она была еще маленькая, она была напуганная, но в ней уже был этот взрослый цинизм. Жизнь научила? Или маменька? С маменькой, кстати, нужно будет еще раз предметно поговорить. Чтобы не отправляла дочку в школу одну. Хотя бы сейчас, пока этот… пока маньяк на свободе.
– Не волнуйся, никто тебя не исключит. Я поговорю с твоей мамой.
Мирослава уже собиралась уходить, когда Василиса ее окликнула.
– А почему вы решили, что я рисую вас? – спросила она с любопытством. – Мне кажется, вы совсем не похожи на эту девочку.
Сейчас не похожа, но было время…
– Наверное, мне просто так показалось. Я уже не так уверена. А кто такая эта Хозяйка свечей? – Вот она и задала самый главный вопрос.
– Я не знаю. – Василиса пожала плечами. Она уже совершенно успокоилась. Похоже, перспектива исключения из школы пугала ее куда сильнее ночных кошмаров. – Я просто знаю, что ее так зовут. Она играет в прятки. И это плохие прятки.
– Почему?
– Потому что, кто не спрятался, тот мертв, – сказала Василиса зловещим тоном и рассмеялась. Так сразу и не понять, шутит она, или это отголоски недавней истерики.
Жаль, что рисунок она порвала, было бы любопытно углубиться в детали.
А вечером к Мирославе пожаловал следователь Самохин…
У Самохина была чуйка. Считай, с младых ногтей. Еще будучи зеленым пацаном, он умел безошибочно отыскивать потерянные вещи, решать логические головоломки. Оттого, наверное, и пошел в следователи. Романтика… мать ее! Тогда Самохину все казалось романтикой, даже несвежие, разложившиеся трупы, даже ночные выезды на «мокуруху», даже «висяки» ему казались романтикой, но потенциальной.
Вся эта пустая шелуха с него слетела за пару лет. Обычно именно столько требуется молодому оперу, чтобы понять, ошибся ли он с выбором профессии или можно тянуть лямку дальше. Самохин понял, что не ошибся, лямку тянул исправно, даже с некоторым интеллектуальным удовольствием. Особенно, когда дела попадались заковыристые, требующие того, чтобы над ними поломали мозги.
И Самохин старался. Мозги ломал, дела раскрывал, но с каждым новым делом понимал, что не все так просто, что, цитируя Вильяма нашего Шекспира, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! Одно из последних его дел было именно таким. Нет, к нему больше не приходили во сне мертвые девочки с проволочными крыльями, прикрученными прямо к ребрам, но острое ощущение того, что внешний мир сложнее и многослойнее, чем казался в юности, росло и силилось. Наверное, именно поэтому ему так не понравилось новое дело.
Да, отчасти из-за того, что жертва была еще ребенком. К такому не привыкнуть ни за что и никогда, сколько не старайся! Но было еще что-то… Может, место преступления? Снова овраг. И пусть здесь нет подушки из прошлогодних листьев, а по дну протекает вполне себе безобидная речушка, атмосфера здесь точно такая же, что и в деле с мертвыми ангелами. А атмосфера – это важно, это то, за что цепляешься шестым чувством.
Вот и сейчас Самохин «зацепился». В этом деле ему не нравилось абсолютно все: и место преступления, и стойкое ощущение, что убийство носит ритуальный характер, и свидетели. Ох, как же ему не нравились свидетели!
