Прошло два с небольшим года. Лео почти не звонит. И не любит, когда сами они звонят. За каждую отличную оценку в Академии начисляют баллы, на них покупается право не стричься, не убирать комнату, ходить в увольнительную. Лео стрижется коротко и порядок всегда любил, так что накопленный капитал он, вероятно, тратит на увольнительные. Возможно, приедет на День благодарения. На прошлый не приезжал. То ли был наказан, то ли болел, то ли куда-то еще отправился. Подробности неизвестны. Это его, Лео, жизнь.
А ведь, в сущности, и не ссорились.
Алекс теперь слушает много музыки. Приобрел рояль.
– Не худший способ преодолеть кризис среднего возраста, – так он комментирует свои занятия.
– Лучше бы завел себе девушку.
Он что же, совсем плохо играет? – Нет, не плохо, но Шурочка может позволить себе пошутить: опасаться ей нечего.
На самом деле он даже для любителя играет неважно. Жалуется, что пальцы не слушаются. С теми пьесами, которые когда-то знал, ему теперь, конечно, не совладать. Подолгу надо разбирать текст, трудно учить наизусть, но, может, все-таки были данные? Какие-то были, у всех какие-то данные есть. В любом случае сожалеть не приходится: кем бы он стал? Кем-нибудь вроде Юлиных родителей? У них-то, наверное, получше, чем у него, были данные.
Рояль он поставил так, чтобы из-за него видеть воду. В ноты надо смотреть и на руки, а не любоваться на океан. А, ладно, Алекс не профессионал. Максимум, на что он может рассчитывать, – доучить “Овец” до такого уровня, чтобы играть их себе самому и Шурочке. “Пусть овцы пасутся мирно” – одна из самых любимых им пьес. Он смотрит один голос, другой. Полифония – сложная вещь. Алекс помнит, как мать играла этот хорал, и как отец ее слушал – оба такие старые, они всегда казались Алексу старыми. Однажды, переставляя с места на место коробки с бумагами, нашел фотографию – за роялем мама, сзади отец стоит. Вероятно, сам и снимал. Здесь родители не кажутся особенно старыми.
Сейчас, когда у Алекса есть много денег и времени, да и тело еще не дает о себе знать, он все больше задумывается над общими вопросами. За что человек отвечает сам, а за что – родители? Вообще, отвечает ли? Если да, перед кем? Но никакого способа придумать решение у него нет, и, приходя ему в голову, эти мысли только портят Алексу настроение. Когда что-то огорчает его или злит, Алекс теперь ужасно морщится. Кожа собирается в складки – вокруг глаз, носа, рта: в этом процессе участвуют все лицевые мускулы.
– Больно смотреть, – говорит Шурочка, если он задумывается при ней.
В конце сентября (воздух теплый, вода холодная) они однажды выходят на океан.
Алекс спрашивает:
– Знаешь, кого мы родили с тобой?
О, да. А он только сейчас додумался?
– Ты ведь девочкой была в него влюблена.
Шурочка разувается, наступает на теплые камушки, шевелит их ногой.
История начинается не с анекдота: анекдот разрушает, уничтожает ее. “Как Ока? – Ко-ко-ко”. Конец, смех. Истории надо расширяться, двигаться.
Вот девочка прилетает в большой западноевропейский город. В одной руке – сумка, в другой – скрипичный футляр. Молодой пограничник спрашивает о цели приезда. Долго рассказывать: надо кое-кому поиграть, один инструмент попробовать… Девочка плохо знает язык, отвечает коротко:
– Тут у меня друг.
Пограничник разглядывает ее паспорт: надо же, почти сверстники, он думал – ей лет пятнадцать. А почему виза польская? Он пустит ее – Евросоюз, Шенгенское соглашение, – но она должна объяснить.
Польскую визу получить легче любой другой. После небольшой паузы девочка говорит:
– В Польше у меня тоже друг.
Пограничник широко улыбается. Ничего, главное, что пустил.
Это уже начало истории.
Девочка учится музыке лет с шести, как все – со старшего дошкольного возраста, теперь она на четвертом курсе консерватории. Ее профессору сильно за восемьдесят, всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы скрипка звучала чисто и выразительно. В целом свете не сыщешь педагога славней.
– Слушай себя, – говорит профессор. Это, в сущности, все, что она говорит. – Что с тобой делать, а?.. Подумаешь, она любит музыку. Вот и слушай ее на пластинках. Ну, что ты стоишь? Играй уже.
Выдерживают не все, но, в общем, выдерживают. Один и тот же прием приходится повторять годами, пока она вдруг не скажет: была б ты не такой бестолковой… Значит, вышло, и будет теперь выходить всегда.
На сегодня закончили. Девочка укладывает скрипку в футляр.
– Скажи, – неожиданно спрашивает профессор, – а на каком инструменте ты в детстве хотела играть?
Странный вопрос. На скрипке, конечно же.
Профессор как будто удивлена:
– И как это началось?
Так, объясняет девочка, на старой квартире скрипка была, восьмушка, даже без струн, и вот она повертелась с ней перед зеркалом…
Профессор произносит в задумчивости:
– Значит, твоя мечта сбылась?..
Что это было – вопрос или утверждение? И кого она вообразила себе в тот момент – не эту ли свою ученицу лет через шестьдесят? Или что-нибудь вспомнила?
