Так вот, рассказал я ей про пергаментный плод: бывает же у человека несчастье, прямо рок какой-то, судьба! – и думать забыл, но тетя Наташа запомнила, умница. И тут она мне объявляет: “Греческая трагедия отменяется, так другу и передай”. Истории родов, разумеется, не нашли, но остался журнал: “Мария Ильинична Гусева, старая первородящая. Срочные роды, без осложнений”. И никаких размазанных по стенке плодов – ничего, скорей всего, не было. (В своем пересказе для Саши я опустил “скорее всего”.) “А акушерки, – добавила тетя Наташа, – любят болтать языком, ничего ты с ними не сделаешь”.
– Что такое “старая первородящая”? – спросил Саша. – Впрочем, понятно.
Да, в тридцать лет – пожилая, в тридцать пять – старая. Теперь говорят: “возрастная”, в духе терпимости, толерантности и т. п., чтоб никого не травмировать.
Он покрутил стакан с пивом:
– Значит, и брата не было. – Отодвинул меню: – Мне то же, что и тебе.
Я, откровенно сказать, ждал более эмоциональной реакции.
За те почти что два года, что мы не виделись, Саша не опустился, нет, но как-то вылинял, расфокусировался, потух. Так ведь и я, вероятно, не слишком помолодел (годы курения и пьянства – ничего каламбур?), а уж Сашу, в какой бы он ни был кондиции, считал и считаю носителем более высокого разума, чем мой собственный.
“Пива попить” – эвфемизм для “поговорить”. Нам принесли еду, я принялся есть, а Саша – рассказывать. Люксембург, как и следовало ожидать, оказался не райским садом.
Надругательство над могилой – знакомый сюжет. Знакомо нам и намерение вслед за этим свалить. Помню, в каком настроении отец мой с тетей Наташей однажды приехали из Малаховки: они обнаружили там приблизительно то же, что Саша – у себя в Люксембурге, только в иных масштабах – полкладбища было переворочено. “Всё! – кричал папа. – Едем, к такой-то матери!” Бедная тетя Наташа устроила себе вызов, ее чуть было не поперли с кафедры, а отец, да и мы вместе с ним, так и не сделали ничего. Происходило это в семидесятые, я только-только проблему решил – с актрисой одной сильно старше меня, и оставить ее казалось мне жуткой низостью (остолоп! – как будто я был у нее единственным). Отец теперь там же, в Малаховке. “Царство небесное”, – добавил бы я, если б верил в небесные царства хоть капельку.
Затрудняюсь сказать, лучше б жилось ли нам в эмиграции и жилось ли б вообще. Вот и сейчас: знал бы, чего ему хочется, дал бы совет – отыскались бы доводы в ту и в другую сторону. Осквернение еврейских могил встречается вовсе не только у нас. В той же Франции…
Он покивал:
– Если даже во Франции…
А что, я думаю иногда, меня самого тут удерживает? Привычка, инерция? Не только она. Понимание – по мелкой детали, короткому взгляду, реплике. Поманил официанта: молодой человек, можно курить на веранде? – на улице холодно.
Официант посмотрел на меня, помолчал:
– По правилам – нет.
Вот, Саша, тебе иллюстрация.
Саша кивнул:
– Иногда лучше не понимать.
Теперь – о том, как поступить со злодеями, – чудо вообще, что нашли. Я, конечно, за то, чтоб их посадить: если зачем-то нужны статьи уголовного кодекса про оскорбление чувств, разжигание и прочее, то для таких и нужны.
– За свастику, значит, сажать, а за “Цинандали” со Сталиным?
Какое еще “Цинандали”? Я не понял: он написал заявление?
– Написать-то я написал… – невнятный ответ.
Стал меня спрашивать, есть ли надежда на исправление в тюрьме, хоть какая-то. – А сам он как думает: если бить человека палкой по голове несколько лет подряд, то можно рассчитывать, что он поумнеет? Мы ведь догадываемся, что там творится – нас с детства готовили к лагерю, вовсе не пионерскому. Впрочем, и пионерский лагерь тоже готовил к концлагерю. Я потому и пошел в медицинский, что “врач – и в тюрьме врач”. Еще – на войне. Тюрьма и война – вот к чему нас готовили.
– И правильно делали, – вдруг сказал молодой официант, подавая мне новое пиво.
От изумления мне пришлось взять паузу, во время которой наш официант – то ли пьяный, то ли просто очень раскованный – удалился. Наглая его выходка как будто прошла мимо Сашиного внимания.
– Хотелось бы все же понять, что они из себя представляют.
Честное слово, ничего интересного. Трудное детство? – да, вероятно, не самое легкое. Я на таких насмотрелся, не только в Кащенко. Привыкли мы ощущать вину свою перед теми, кто нас темнее, необразованней, но надо и меру знать.
– А, предположим, в кино кто у них вызывает симпатию: светлые личности или такие же, как они?
Нет, в кино они сочувствуют кому следует. На то оно, милый мой, и кино.
– И еврею-аптекарю? И скрипачу?
Не настолько, Сашенька, не настолько. – Вот, удалось его чуточку развеселить.
Только какие они антисемиты? – фуфло. Тетя Наташа моя на фронте была медсестрой, рассказывала: привозят им раненого красноармейца, который не то что одной ногой уже на том свете – двумя. Но в сознании. Она приготовилась кровь перелить, иголки воткнула, себе и ему, он как завопит: “Уберите жидовку! Лучше помру, но чтобы во мне и капли крови жидовской не было!”
– Так и умер?
