Чуть в стороне от дороги – вход в апельсиновый сад. Ворота, на стуле у входа – старуха с гроздьями синих вен на ногах. Спит, по-видимому. Лицо у старухи больное, неправильное. Что она делала в прошлой жизни? Сидела записывала, кто когда вышел-пришел? Портреты дуче из пуговиц складывала? Нет, для фашистки она, пожалуй что, молода. Матвей обходит ее, попадает в сад.
Апельсины – всюду, на деревьях и под ногами, целые и раздавленные. Мальчик лет четырех-пяти подбрасывает вверх мяч. Апельсин надеется сбить? Бросить мяч достаточно высоко у мальчика не получается.
Матвей трясет дерево, оно не толстое, но чрезвычайно крепкое. Несколько апельсинов падает, он подбирает две штуки – Витторио и себе, пробует снять с апельсина шкуру, толстую, рыхлую, отделяется шкура с трудом. Выжимает в рот немножко горького сока: апельсин несъедобный, увы.
Дорожки, скамейки, трава. Котов не видать, куда-то попрятались.
Фонтанчик: каменное сооружение с выступающей из него волчьей металлической головой. Голова покрашена в красный цвет. Матвей припадает к пасти волчицы и долго пьет. Потом умывается, снова пьет.
Пожилая дама, матрона, вся в черном, ждет, пока он освободит фонтанчик. Неужели она способна согнуться, как он? Нет, дама рукой затыкает волчице пасть, и у той обнаруживается отверстие на переносице, струя направляется вверх. Попила, отошла.
В отличие от того, что часом раньше творилось на площади –
Матвей переходит к границе сада, противоположной от улицы. Невысокое каменное ограждение, дальше – обрыв. Вид на Рим – на мост через реку, зеленую, неширокую – вспоминает: река здесь, конечно же, никудышная, – на крыши домов, купола. И Сан-Пьетро – на горизонте, занимает малую его часть. Теперь, при сравнении с прочими зданиями, видно, что это огромный храм.
Глубина, высота. И – причастность, присутствие, не чье-то – его, Матвея, присутствие в мире, Матвей – его часть. Странно, он столько делал всего – учился, соревновался, переезжал, – и ничто не давало ему того ощущения присутствия, какое в нем родилось за последний час.
Время совсем замедлилось, почти что остановилось.
Гудки: Витторио. Сейчас, дорогой, сейчас.
Когда он в последний раз испытывал это чувство – даже не радости – ясности, полноты, отчетливости, такое большое, что кажется невозможным, небезопасным удерживать его целиком внутри?
Домашнее задание, этюд: у белых три пешки, у черных – две, одна из которых рвется в ферзи, и еще слон и конь. Белые делают ничью. Матвею лет десять-одиннадцать, он долго думает над этюдом и вдруг понимает, как тот устроен, находит решение. Мама, смотри! Он дрожит от радости: я хожу так и так, пешку не удержать, да только она превращается не в ферзя – в коня! Иначе вилка, ходи за черных! Запирай, запирай моего короля! А теперь пешку двигай, но в ферзя и тебе превращаться не следует, будет пат, как же ты ничего не видишь! Да, в ладью. Но у меня имеется, между прочим, вот такой ресурс. Чего ты смеешься? Получается что? – Ты выиграл, – улыбается мама. – Нет, ничья! Погляди – два белых коня против твоей ладьи! Совсем другие фигуры, чем были вначале. Здорово, правда же?! Он и радуется, и досадует – надо на доску смотреть, а она куда?
Теперь шахматные программы решают этюды мгновенно, да и Матвей уже нечувствителен к плоской их красоте.
Витторио гудит что есть сил. Тише!
Светит солнце, на город и на него. Он подставляет лучам лицо. Честное слово, как будто лично кто-то о нем заботится.
Гудки становятся беспрерывными. Матвей машет рукой, бежит.
Кто Матвей по профессии? – спросил Витторио по дороге в аэропорт. Он долго думал перед тем, как ответить на этот обыкновенный вопрос. Сам себе удивляясь, сказал: писатель. Хорошо хоть Витторио не стал уточнять, что именно написал Матвей.
Он смотрит в иллюминатор. Вот, Рим понравился, ничего странного. Хотя где угодно, наверное, можно ощутить себя частью целого, да? Матвей закрывает руками лицо. От ладоней пахнет горькими апельсинами.
Когда закончатся отпевание, похороны, пройдут девять дней, уедут родственники, и они останутся с мамой вдвоем, он ее спросит: ты знала?
Она не станет уточнять, о чем именно. Скажет:
– Знала. С самого начала знакомства с твоим отцом.
А как она думает, правильно Матвей сделал, что поменял фамилию?
Мама кивнет.
– Хотя… – улыбнется грустно, – красивая была фамилия.
Жизнь, как утверждают знающие ее люди, состоит из работы, отдыха и любви.
