Ни одинъ звукъ, услышанный имъ, ни человѣческій голосъ, хотя бы онъ принадлежалъ самой Дотъ, не могли такъ подѣйствовать на Джона и смягчить его. Безыскуственныя слова, которыми она описывала свою любовь къ этому самому сверчку, снова отозвались въ ушахъ Джона; ея трепетъ и серьезность въ тотъ моментъ снова припомнилась ему; ея милый голосъ — о, что это былъ за голосъ; самая сладостная музыка у домашняго очага честнаго человѣка! — затронулъ лучшія страны его души и пробудилъ въ ней лучшія свойства къ жизни и дѣйствію.
Джонъ отшатнулся отъ двери, какъ лунатикъ, внезапно очнувшійся отъ страшнаго сна, и отставилъ въ сторону ружье. Потомъ, закрывъ лицо руками, онъ снова подсѣлъ къ огню и нашелъ облегченіе въ слезахъ.
Между тѣмъ сверчокъ вылѣзъ изъ своего убѣжища въ комнату и всталъ передъ нимѣ въ волшебномъ образѣ.
— Я люблю сверчка, — говорилъ таинственный голосъ, повторяя то, что Джонъ помнилъ такъ твердо. — Люблю за то, что много разъ слышала его, и эта невинная музыка навѣвала на меня множество мыслей.
— Она говорила такъ! — воскликнулъ фургонщикъ. — Вѣрно!
— То было счастливое жилище, Джонъ, и я люблю сверчка изъ-за него.
— Да, оно было такимъ, Богъ свидѣтель, — подтвердилъ Джонъ. — Она дѣлала его счастливымъ всегда… до настоящаго времени.
— У ней такой славный, кроткій нравъ; она такъ любитъ домашнюю жизнь, она такъ весела, дѣятельна и беззаботна! — произнесъ голосъ.
— Недаромъ я любилъ ее такъ сильно, — отозвался фургонщикъ.
Голосъ, поправляя его, произнесъ: "люблю".
Фургонщикъ повторилъ опять: "любилъ". — По нетвердо. Заплетающійся языкъ не слушался его и говорилъ по своему за себя и за Джона.
Эльфъ поднялъ руку и началъ съ умоляющимъ видомъ:
— У твоего собственнаго очага…
— У очага, который она погубила, — перебилъ Джонъ.
— Нѣтъ, который она такъ часто благословляла и окружала весельямъ, — возразилъ сверчокъ;- у очага, который безъ нея былъ бы только сочетаніемъ нѣсколькихъ камней, кирпичей и ржавыхъ перекладинъ, но благодаря Дотъ, превратился въ алтарь твоего дома, гдѣ ты по ночамъ приносилъ въ жертву какую нибудь мелкую страстишку, себялюбіе или заботу и воздавалъ честь спокойствію духа, довѣрчивости и откровенности, такъ что дымъ отъ этого простого камина поднимался кверху, благоухая лучше самыхъ драгоцѣнныхъ куреній, какія курятся передъ самыми роскошными ковчегами въ пышныхъ храмахъ цѣлаго міра! У твоего собственнаго очага, въ его спокойномъ святилищѣ, окруженный его кроткими вліяніями и воспоминаніями, выслушай ее! Выслушай меня! Выслушай все, что говоритъ языкомъ твоего очага и твоего жилища.
— И заступается за Дотъ? — спросилъ фургонщикъ.
— Все, говорящее языкомъ твоего домашняго очага и твоего жилища, должно заступаться за нее! — возразилъ сверчокъ, — потому что эта рѣчь правдива.
И пока фургонщикъ сидѣлъ въ своемъ креслѣ, погруженный въ размышленія, охвативъ голову руками, таинственный духъ стоялъ позади него, внушая ему своею властью его думы и представляя ихъ ему, какъ въ зеркалѣ или на картинѣ. То не былъ одинокій духъ. Отъ печного свода, отъ трубы, отъ часовъ, отъ трубки, отъ чайника, отъ колыбели, отъ пола, отъ стѣнъ, отъ потолка и лѣстницы, отъ фургона на дворѣ, посуднаго шкафа въ комнатѣ, отъ всей домашней утвари, отъ всякой вещи и всякаго мѣста, съ которыми Дотъ приходила въ соприкосновеніе и съ которыми было связано воспоминаніе о ней въ умѣ несчастнаго мужа, отдѣлялись воздушные рои крылатыхъ эльфовъ. Не для того, чтобъ встать позади Джона, подобно сверчку, но чтобъ дѣйствовать и двигаться. Чтобъ воздавать всякія почести образу Дотъ. Чтобъ дергать фургонщика за полы и показывать туда, гдѣ появится этотъ милый обликъ. Чтобъ толпиться вокругъ него и лобызать его. Чтобъ сыпать цвѣты ему подъ ноги. Чтобъ стараться увѣнчать его свѣтлую головку своими тонкими руками. Чтобъ выказать Дотъ свою любовь и нѣжность. Чтобъ увѣрить ее, что здѣсь нѣтъ ни одного безобразнаго, дурного или вреднаго существа, желавшаго приблизиться къ ней — никого, кромѣ нихъ, игривыхъ и дружественныхъ эльфовъ.
Мысли Джона не разставались съ образомъ Дотъ. Онъ былъ постоянно передъ нимъ.
Вотъ она сидитъ за иглою у огня и поетъ про себя пѣсенку. Такая веселая, проворная, старательная маленькая Дотъ! Волшебныя существа, точно по уговору, уставились разомъ на него глазами и какъ будто говорили:
— Не эту ли славную жену оплакиваешь ты?
