Если я решил умереть, это еще не значит, что я согласен страдать, — далеко нет.... Я не переношу страданий и боюсь их, тем более, что в сущности страдание — это та же жизнь, это — противоположность смерти и ее невозмутимому покою. Страдать я ни в каком случае не намерен.
Странно!.. Наука, сделавшая у нас за последнее время, такие громадные успехи в области изучения человеческого организма, не указала нам, однако, ни одного удобного способа к верному, быстрому и безболезненному самоубийству, к самоубийству сознательному, к такому, чтобы решившийся на него человек, умирая, спокойно мог бы сознавать приближение смерти.
Я говорил по этому поводу с некоторыми докторами, даже со знаменитостями, представившись им, как романист, ищущий развязки для своего романа. И все они, точно сговорившись, советовали умертвить моего героя морфием или кокаином. Когда же я просил их сказать мне, действительно ли от этих средств можно умереть совершенно безболезненно и сознательно, то они, пожимая плечами, говорили: а не лучше ли вашему герою умереть от излишеств или от болезни сердца, развившейся от проглоченных медикаментов.
Как подумаешь, все эти доктора и мнимые знаменитости ни к черту не годятся, и тысячу раз был прав Макбет, рекомендуя: выбросить медицину собакам.
Когда все было готово, я назначил день моей смерти: двадцать первого сентября, в два часа утра.
Чем ближе приближался этот срок, тем с большим равнодушием я смотрел на ничтожную, копошившуюся кругом меня жизнь и радовался, что так скоро покончу с ней.
Я написал несколько писем, посетил некоторых знакомых, — тех, которые меньше всего старались делать мне зла, и, наконец, уже накануне смерти решил поехать в сумасшедший дом, чтобы проститься с матерью.
Я не видел ее уже два года, — и теперь, увидев, ничуть не раскаялся в этом. Она не узнала меня, слов моих не поняла, — всякий намек на сознание исчез из ее мозга: это была полнейшая идиотка. Она сидела на низенькой табуретке и играла с бутылкой, в которую было брошено несколько камешков.
С бессмысленной улыбкой, она побрякивала ими.
Что было общего между этим лишенным разума существом и мною? Что было общего между нею и той блестящей красавицей, какой она была когда-то?
Сопровождавший меня доктор предложил показать мне заведение; я пошел за ним. Для слабых, не уравновешенных умов общество сумасшедших, говорят, опасно; за себя же я был покоен, мозг мой, как я думаю, достаточно устойчив.
Мы осмотрели одиночные камеры, где за решетками содержались буйные, — эти несчастные, прикованные к тяжелым дубовым скамейкам, рычали как угрюмые и страшные звери с налившимися кровью глазами; на них смотреть было и жутко.
Неопасные идиотки гуляли на свободе. Некоторые из них подходили к нам и, глупо хихикая, дергали за платье.
Я провел почти целый час в обширном дворе заведения, среди всевозможных маньячек, меланхоличек и идиоток. Все они подходили поболтать с доктором и со мною. Большей частью они говорили о деньгах, то требуя их, то предлагая в займы.
Две горько плакали, умоляя выпустить их на свободу.
Одна особенно заинтересовала меня. Это была женщина лет сорока, высокая и еще очень красивая. Она сидела одиноко, в одном из уголков двора, и держала в одной руке часы, в другой — зеркало, переводя глаза с одного на другое. Губы ее шептали что-то, точно считая.
— Что с ней? — спросил я доктора.
— Она помешалась от любви, — сказал он, — у нее был любовник, который ее бросил, влюбившись в более молодую. С тех пор мысль, что она старится, точно врезалась в ее мозг. Она по целым дням сидит на одном месте, смотрит в зеркало и на часы и следит, как с каждой минутой на лице ее прибавляется морщинка. По временам с ней бывают страшные припадки, ей кажется, что она летит в бездну, в черную зияющую пропасть.
— Благодарю вас, доктор, вы очень обязательны... — прервал я. — Прощайте!..
И я почти бегом бросился от него на улицу.
Он подумал, может-быть, что и у меня в мозгу не совсем благополучно, но для меня это было совершенно безразлично. Я скорее торопился домой, чтобы одному, на свободе, разобраться в новом, неожиданном соображении. Оно возникло во мне под впечатлением этой сорокалетней влюбленной маньячки, вычисляющей убегающие минуты, с зеркалом в руках...
Черная, зияющая бездна, к которой мы летим неудержимо...
Неизгладимые следы, которые каждая прожитая минута оставляет в нас...
Но ведь эта женщина тысячу раз права. Не каждая ли минута логически и неопровержимо уносит частичку пашей жизни... Приближает нас к неизбежному концу. Минута — это шаг к бездне, к смерти...