В целом я склонен полагать, что около двух процентов любой человеческой популяции изначально обладает таким химическим составом мозга, который позволяет им предвидеть будущее, проникать в иные миры и встречаться с обитающими там духами. И все это — без предварительного употребления психоактивных растений или обращения к таким физическим методам вхождения в транс, как ритмичный танец или барабанный бой. Я полагаю, что подобные люди существовали задолго до появления первых образцов пещерного искусства. Не исключено, что именно они — первые шаманы, произвольно достигавшие состояния транса — были ответственны за проявления тех странных и чрезвычайно редких образцов символизма, которые были созданы не 35 тысяч лет назад, но намного раньше (в частности, можно упомянуть о бусах и плитке охры с нанесенным на нее энтоптическим узором; они были найдены в южноафриканской пещере Бломбос, возраст же их составляет 77 тысяч лет). И все же, исходя из археологических свидетельств, можно утверждать, что влияние таких ясновидцев на общество в целом во многом было схоже с влиянием жертв НЛО на современный социум — то есть фактически оно равнялось нулю.
Полагаю, что не только возникновение искусства, но и сам переход к современному поведению произошел после того, как те представители первобытного общества, которые не обладали врожденной способностью к трансу, обнаружили и стали систематически использовать растительные галлюциногены или же физические методы вхождения в транс.
Такая "демократизация" измененных состояний сознания привела к тому, что видения, являвшиеся прежде уделом немногих, стали доступны всем без исключения первобытным людям. Это сделало их мышление более гибким и интуитивным, и в итоге, спустя несколько поколений, был достигнут тот уровень "критической массы", который привел к глобальным изменениям во всем характере человеческой эволюции. При этом археологические находки свидетельствуют в пользу того, что разные племена достигли этой точки в разное время — порой между пробуждением одной группы и другой могло пройти несколько тысяч лет. Но если решающим фактором было обнаружение средств, позволяющих свободно изменять состояние сознания и если подобные открытия носили поначалу случайный характер, то вряд ли следует ожидать, что люди могли подняться на новую ступень развития одновременно во всех уголках земного шара. Скорее, подобная эволюция должна была протекать поэтапно и неравномерно — о чем, собственно, и свидетельствуют археологические находки. И все же, однажды начавшись, этот процесс уже не мог остановиться. Ведь люди, которые еще не умели входить в измененное состояние сознания, рано или поздно должны были встретиться с теми, кто уже обладал подобными навыками и мог научить этому других.
Опыт трансовых состояний всех без исключения шаманов неизменно связан с путешествием в иные миры. В результате таких путешествий шаманы встречаются с потусторонними сущностями, проходят под их контролем посвящение в целители и обретают таким образом сверхъестественные силы. Целый ряд фактов, изложенных нами во второй части этой книги, позволяет с большей или меньшей уверенностью утверждать, что источником вдохновения для пещерного искусства европейского палеолита и наскальных росписей бушменов сан послужили именно эти духовные странствия, происходившие в измененном состоянии сознания. Мы уже говорили о том, что внешние формы, в которые облекается подобный опыт — то есть те методы осмысления и истолкования, которые применимы к таким путешествиям — варьируются от культуры к культуре. Однако нельзя забывать, что то же самое происходит и с "нормальным" восприятием действительности.
К примеру, если пять человек стали свидетелями преступления, полиция, скорее всего, получит пять различных описаний преступника. Дело в том, что интерпретация с самого начала вплетается в процесс нашего восприятия, так что каждый из нас видит реальность сквозь призму собственного опыта, предрассудков и культурных предпочтений. И потому тот факт, что галлюцинации также подвержены нашему опыту, предрассудкам и культурным предпочтениям, способен очень многое поведать о нашем механизме восприятия в целом. Но он ничего — или практически ничего — не может сказать нам об объективном или субъективном характере тех сцен и существ, которых мы наблюдаем в своих видениях.
