Теперь я буду получать аккуратно немецкий паек: 1 килограмм муки на неделю, 1 хлеб, 36 грамм жира, 36 грамм сахара и один стакан крупы. Этого хватает весьма скромно на 3-4 дня, но все же иметь три дня в неделю какую-то еду весьма важно. Заведует баней та самая сестра Беднова, которая работала в доме инвалидов. Так как с инвалидами все кончено, то она получила это место и получает доход с того, что за каждое назначение в санитарки или дезинфекторы берет недельный паек. Меня она встретила в штыки, так как меня назначила Управа, и ей никакого пайка не пришлось получить.
Бабушка М.Ф. умерла. Доктор Падеревская, которая ходит в дом инвалидов каждый день мимо нас, не зашла и не сказала нам о ее смерти в течение трех дней. А мы как раз в эти дни не могли пойти. Умолчание это нужно было доктору затем, чтобы заведующий и остальной персонал дома инвалидов, с которым эта врач в доле, успели бы припрятать бабушкино барахлишко. Когда М.Ф. принесла бабушке еду, то ей сказали, что бабушка умерла и уже похоронена. Мы затребовали, чтобы нам сказали, где она похоронена. Одна из умирающих старух испуганным шепотом сказала нам, что покойники лежат под лестницей в подвале. Что мы там увидели, не поддается никакому описанию: около десятка совершенно голых трупов брошены как попало. У кого торчит нога, у кого – рука. Там же была и наша бабушка. Где ее вещи, мы не смогли узнать. А вещичек было довольно много, так как она все имущество свое перетаскала к себе. Донесли в полицию. Но толку не было никакого. У полиции тоже рыльце в пушку. И все это одна шайка, конечно. Бабушку мы все-таки вытащили и похоронили в Пушкинском садике против церкви. За рытье могилы нужно было дать хлеб, и мы его дали, хотя нам кажется, легче было бы умереть. Есть какие-то слои в человеческой психике, которые не позволяют бросить своего покойника в общую яму.
Да, есть какие-то слои в человеческой психике, которые, например, заставляют людей, даже мало знакомых, принести горсточку сухих корочек для Коли. Так сделала слушательница Молочного института Люся. Фамилии ее мы даже не знаем. Николай Иванович болен – ему нужно. В теперешнее время это то же, что вырезать у себя кусочек мяса и дать его другому.
18. 12. 41. Ночью мне пришла гениальная идея. Немцы очень празднуют Рождество, а у нас имеется большой ящик еще дореволюционных елочных украшений. Начну менять игрушки. Иногда нам попадаются немецкие газеты. Сообщения в них такого же качества, как и в наших, но имеются частные объявления, и они больше всего дают для понимания немецкой жизни теперь. Магазинов, по-видимому, в настоящем смысле слова, нет. Все рационировано. Но по карточкам они получают столько, что нам это кажется сказкой. Рекламы только о зубной пасте и о чернилах «Пеликан». В объявлениях много спроса на старые костюмы и пальто. Книг немецкие солдаты, по-видимому, не читают. По крайней мере, мы еще ни одной из них не видели.
19. 12. 41. Ночью был бой где-то очень близко около нас. Мы пережили даже не страх. Это что-то не поддающееся словам. Только представить себе, что мы попадаем опять в руки к большевикам! Я пошла в больницу к доктору Коровину и сказала, что не уйду, пока не получу какого-нибудь яду. Он, было, попробовал развести свое обычное хамство. Тогда я пригрозила, что поговорю с немцами по поводу микроскопа и молока из детского дома и по многим другим поводам. Тошнило меня разговаривать с этим негодяем. Да ничего не поделаешь. Утих и стал шелковым. Этакая дрянь. Делать гадости – делает, а на расправу – жидкий. Боюсь, что я со своим чистюльством никуда бы не пошла, особенно к немцам. А пойти бы следовало. Но как-то невольно чувствуешь себя ответственным, особенно перед иностранцами за всю дрянь, которую разводят разные негодяи. Дал морфий. Только, вероятно, на двух мало. Хотя мы теперь такие слабые, что нам хватит. А я решила при приходе большевиков отравиться сама и отравить Николая так, чтобы он этого не знал.
20. 12. 41. Жизнь становится все ужаснее. Сегодня идем на работу в баню, вдруг распахивается дверь в доме, и из нее выскакивает на улицу старуха и кричит: «Я кушать хочу, поймите же, я хочу кушать!» Мы скорее побежали дальше. Слышали выстрел. Тот это или какой-либо невинный – не знаю.
На днях одна женщина против Управы собирала щепки около разрушенного дома. Напротив квартируется команда СС. Часовой что-то кричал этой женщине, но ни она, ни кто другой не могли понять, чего он хочет. Тогда он приложился и застрелил ее. Как курицу. Днем. На глазах у всех.
