— Пушки есть разные, — сказал он, — есть такие, как показала, а есть и поменее. И девки есть разные. А мне вот такие по нраву. — Он обнял её стан и опустил руки пониже, как бы показывая размеры того, что ему нравится.
Елена ловко выскользнула из объятий.
— Вы странный народ, — заговорила она, отойдя на безопасное расстояние, — вы всё время работаете, работаете, а дел не убавляется. Чем больше работаете, тем больше дел, тем больше довольны, хотя и жалуетесь друг на друга. Все вокруг только и говорят о том, что много дел. У вас ску-учно!
— Так это потому, что у тебя самой нет никаких дел, — ответил Василий, — окромя как на кобыле скакать.
— О-о, в наших песнях девушки сравниваются с цветами. Скажи, какие дела у цветов! Они просто должны радовать глаз и веселить сердце...
— Цветы быстро вянут.
Елена тяжело вздохнула — разговор становился скучным.
— И это всё, что ты можешь мне сказать?
— Нет, нет! — Василий направился к ней. — Я не горазд на всякие слова: сызмальства на коне и в железе, но ты мне давно уже глянулась и сидишь вот здесь как заноза.
Он осторожно обнял её, Елена не отстранилась, а потянулась доверчиво и прильнула так же, как тогда, на берегу. Он пристально посмотрел в её глаза и поймал какой-то ответный лучик. Руки их соединились, тела сблизились, и Василий вспыхнул, как огненное зелье. Его руки становились всё бесстыднее, а она слабо противилась, лишь иногда бормотала непонятные чужеземные слова. Внезапно Елена как бы очнулась от забытья и решительно устранилась.
— Нет! — воскликнула она. — Я не могу противиться своему желанию, но не вольна уступить ему. Поди прочь! — И это прозвучало так резко, будто плотно закрылись только что открытые настежь ворота.
— Играешь, что ли? — насупился Василий.
— Разве своей честью играют? — зло проговорила Елена.. — Это здесь так принято, чтобы девушек позорить, а у нас честь умеют блюсти.
— Всяко бывает и у ваших, и у наших, живые ведь, — вздохнул Василий. Постепенно он начал успокаиваться.
— Что-то много у вас живых, особенно на здешнем дворе.
Василий спорить не стал, закрыл ей рот поцелуем. Она не противилась и вдруг вскрикнула. Василий разнял руки — подумал, что сделал больно. Потом проследил за её испуганным взглядом и похолодел сам: за его спиной стояла великая княгиня.
Такою сердитою Василий её никогда ещё не видел. Пышная грудь великой княгини вздымалась наподобие кузнечных мехов, глаза метали молнии — под их ударами и без того хрупкая Елена прямо-таки сжималась на глазах, да и самого Василия взяла оторопь. София гневно заговорила по-чужеземному, Елена испуганно смотрела широко раскрытыми глазами, которые быстро заволакивались слезами, наконец она пала на колени и с криками «Но, но!» распростёрлась у ног великой княгини. Василий, не долго думая, тоже грохнулся оземь и вскричал:
— Прости, матушка-государыня! Не было у меня чёрных мыслей, и нет промеж нас греха. Окажи милость и отдай Елену мне в жёны, буду любить и беречь её более своей жизни. Об том разговор у нас тута и случился.
София повернулась в его сторону:
— Видала я ваш разговор. Девица императорского рода ведёт себя хуже дворовой девки — позор! Но ничего, монастырская жизнь охладит её и даст время, чтобы подумать о приличиях.
— Помилуй, государыня! — продолжал твердить Василий. — Не губи молодой жизни, не бери греха на душу.
— Тебе ли говорить о грехах? — крикнула София. — Впрочем, что ж, каков господин, таковы и слуги.
— Помилуй, государыня!
— Довольно! Она утром отправится в монастырь.
В отчаянии Василий бросился к Ивану Васильевичу и рассказал о случившемся, утаив, разумеется, кое-какие подробности. Тот беспечно махнул рукой: всё, дескать, образуется — и стал расспрашивать о подготовке к огненному игрищу.
Елена была права: на Руси дела стояли на первом месте.
Неподалёку от пушечной избы у реки Неглинной было мелководное место. Широкая глиняная отмель теснила воду из речного русла на правый, низменный берег. Обычно там стояла грязная жижа, оттого и место называлось Поганым бродом. Нынешняя жара высушила пойму, превратила её в ровную площадку, здесь и решили установить пушки. Напротив, в крутоярах левого берега, спешно возводились потешные крепостные стены и башни — на них-то и должен будет обрушиться пушечный удар. 11 июля, в день памяти великой княгини Ольги, к Поганому броду потянулись чужеземцы и московская знать. Их взорам представилось довольно внушительное зрелище.
В основании трёхъярусного полукружья стоял стенобитный наряд — пять больших гафуниц. Одна из них поражала своими размерами, возле неё лежало несколько полугорапудовых ядер величиной с телячью голову. Выше, на насыпной площадке, расположились орудия поменьше: здесь задрали кверху жерла несколько коротких, невиданных доселе верховых пушек для навесного боя и наклонили длинные стволы десять тюфяков — эти стреляли каменным дробом. Наверху, на сбитом деревянном помосте, стояло два десятка пищальников, стрелявшие железными шариками, называемыми пулями.
