И Жузбасы поспешил. Когда он подбежал к посольскому двору, его толстое лицо лоснилось, подобно обильно смазанной юфти. Василий выслал к нему Матвея с Семёном. Гостя усадили за стол. Коран запрещал мусульманам употреблять хмельное, и они обычно строго следовали заповедям пророка. Но, посещая русских, всегда делали исключение, ибо считалось, что кара в таких случаях падёт на голову неверных.
Жузбасы выпил предложенную чашу и небрежно бросил её себе за пазуху. Оттуда послышалось глухое звяканье — гость уже успел прихватить плохо лежавшую утварь. Наглость возмутила даже всегда спокойного Семёна, но Матвей предупредительно сжал ему руку и стал быстро говорить о насущном. О том, что они уже два месяца томятся в ожидании приёма и не могут передать хану грамоту и подарки московского государя, что так между добрыми соседями не водится, чтобы гостя на порог не пускать, а их долготерпение не безгранично.
Татарин слушал плохо. Время от времени он тянулся к какой-либо безделице, и та с тем же глухим звоном ухала в бездонное чрево.
— Так когда же великий хан примет московское посольство? — в который уже раз спросил Матвей.
Жузбасы вытер о халат замасленные от еды пальцы и показал на большую серебряную ендову с мёдом.
— Обойдёшься, — буркнул Семён и протянул сотнику простой ковш.
Тот недовольно поморщился, ополовинил ковш и снова показал на ендову. Матвей повторил свой вопрос.
— Хан высоко, — вздохнул Жузбасы и потянулся к ендове. Лицо его покраснело от натуги, на лбу вздулась толстая жила. Он уже почти ухватился за узорчатый бок, но Семён отодвинул сосуд, и толстые пальцы татарина схватили только воздух.
— Дай! — хрипло выкрикнул он.
— Завтра! — в тон ему ответил Семён.
— Завтра — поздно! — Хмель уже бродил в голове Жузбасы.
— Это почему же поздно? — насторожился Матвей.
— Завтра сюда придут другие. Дай сейчас!
— На! — неожиданно ответил Семён и подставил к носу увесистый кулак размером в добрую бадейку.
Татарин захлопал глазами, а затем потянулся к висевшему у пояса ножу. Семён перехватил его руку и, схвативши за ворот халата, сделал рывок такой силы, что кушак разошёлся и на пол с весёлым звоном посыпалась столовая утварь — всё, что успел прихватить жадный Жузбасы. Вместе с нею упал и свиток с требуемыми дарами, который так и не успел вручить незадачливый посланец. Матвей бросился за свитком, а Семён спокойно потащил свою ношу прямо во двор, приговаривая:
— Завтра, говоришь, гости будут? А мы их, поди, не ждём, так ты им разобъясни, как у нас незваных гостей потцуют...
С этими словами он поднял татарина и перебросил его через дувал. Послышались глухое падение и пронзительный вопль.
— Ницево, — обтёр руки Семён, — заходи вдругорядь, когда бока отойдут, сызнова намнём!
Ему вторил громкий смех посольских. Он пришёл к ним как избавление от долгого страха и тревожного ожидания. Пришёл как вера и надежда. И снова заставил почувствовать себя сильными и гордыми людьми, преодолевшими минутную слабость и отчаяние. Матвей возмущённо потрясал татарским списком:
— Бездонное брюхо ничем не насытить! Может, оно и к лучшему вышло — нельзя перед погаными вечно растекаться!
И даже Василий, узнав о своеволии Семёна, не стал выговаривать своему всегдашнему противщику. Позже, когда слетела первая бравада, друзья собрались на совет.
— Не оставят они нас, покуда всё добро к рукам не приберут, — горячо заговорил Матвей. — Давненько к нам подбираются, и, видать, окончательный срок пришёл. Пора, думаю, тебе, князь, в Кафу подаваться и дружбу с Менгли-Гиреем ладить. Теперь лишь на него надёжа.
— Плохая надёжа, — усомнился Василий, — он сам за стенкою сидит.
Нот ты его оттуда и изыми, — деловито сказал Матвей, — а мы покуда здесь повоюем.
— Чем? Двумя пушечками да дюжиной ручниц? Тоже мне вояки!
— Бог милостив, — вздохнул Матвей, — не о нас твоя забота, так что поспеши в Кафу, пока погань посольский двор не обложила.
Семён поддержал товарища:
— Верно, ты — посол Москвы и позор не должен принять. Покуда ты есть, посольство живо. Поспешай, Василий Михалыч...
Друзья обнялись на прощание, и вскоре Василий помчался по дороге в Кафу. Предусмотрительность Матвея оказалась верной.
Айдар, узнав о посрамлении Жузбасы, велел тому собрать свою сотню и отомстить неверным.
— Это будет твоей последней попыткой договориться с московитами, — предупредил он, — иначе завтра вы начнёте улыбаться друг другу с городской стены.
Едва только солнце коснулось окружных гор, ворота посольского двора затрещали под крепкими ударами. Матвей приказал готовиться к бою, а сам пошёл к буянам, всё ещё надеясь кончить дело миром. Однако, увидев искажённые яростью лица, понял, что мира не выйдет. Ныне правил не разум, а злоба, и разговор с ней должен быть особый. Семён выставил всю огневую наличность к воротам и разом ударил из неё поверх дувала. Залп, раздавшийся в вечерней тишине, оказался громче весеннего грома. В темнеющем небе заплясали огненные сполохи, над головами онемевших татар рассыпались искры, словно от высокого пламени. Семён распахнул ворота и крикнул:
