«Жидковато посольство для такого важного дела, — подумал Матвей, — или у басурманцев ещё что-то на уме?» Глянул вдаль, где в окружении свиты вздымался горою важный Мустай, и сказал:
— Кто это у вас ныне в послах? Не могу признать...
Аппак назвал, но особой уважительности в его голосе не услышалось.
— Что ж, у вас поважнее кого не сыскалось? — удивился Матвей. — Ты сам вроде бы и знатнее, и умнее будешь.
— Что болтаешь? — неожиданно выкрикнул Аппак, будто получил укол в кровоточащую рану. — Дорогу давай!
— Подожди, пусть князь отъедет, — сказал Матвей. — Он у нас строгий, ни за что не отступится. И твой, наверное, такой же. Ещё бы — вся честь у него!
— У меня чести не меньше, — буркнул Аппак.
— Почему же тогда не ты посол?
— Потому что для нашего посольского дела ни чести, ни ума не надобно.
А чтобы не сомневался надоедливый москвич, похвалился Аппак тем, как их в Москве встречать и чтить должны — по старому Батыевому обряду. Ещё и прикрикнул под конец.
— Коли с такой грозой, то ступай вперёд, — согласился Матвей и обернулся к своим: — Эй, ребята! Повёртывай с перевоза, ночевать тута будем.
Среди посольских прошёл глухой ропот, но Матвей был настроен решительно, и караван стал нехотя тесниться в сторону. К нему подъехал Семён — он уже успел залечить раны, полученные в крымском деле, — и недовольно сказал:
— Негоже перед басурманцами шею гнуть, государь осердиться может, да и Васька ругаться станет.
— Это верно, — вздохнул Матвей, — у него под языком словно яд аспиднин положен, ну да мы к его ругани привычны. Ты, Сеня, подмогни-ка вон тем беднягам, — указал он на всё ещё мучающихся у застрявших кибиток цыган, — если нужно, людей возьми. — Семён повёл могучими плечами, выражая обиду. — А после пришли ко мне ихнего старшого, у меня к нему разговор будет.
Татарское посольство грузилось с криком и бестолковым шумом. Гордо, не видя никого вокруг, проехал большой ханский посол. Облечённый высоким доверием, Мустай прямо-таки распирался от важности и даже, верно, не замечал, что конь шагает по грязи. Москвичи сопроводили его ядовитыми насмешками:
— Отколь такое чучело взялось? Все лодки потопит.
— А и гордец, видать, головой не повертит. И чем гордицца?
— Известно чем. У такого посла — гордость одна: толстым брюхом да длинным ухом!
— Нашли кого вперёд пущать, за ним вон дух клубом идеть, аж скотина чихаеть...
Матвей погрозил зубоскалам, да ведь русского человека от этого не отвратишь: услышит острастку — и пуще начнёт.
Последняя повозка татарского посольства грузилась уже в темноте. Измученные гребцы готовы были упасть замертво и понуро сидели за вёслами, не видя и не слыша ничего вокруг. Только один из них поднял взгляд на подошедшего Матвея и вяло проговорил, кивнув в сторону противоположного берега:
— Тама князь ваш сердица и к татарам задираеца, кабы не побили они его.
— Матвей тяжело вздохнул: всё время ему с княжеским гонором воевать приходится. Хотя и то правда, что посвоевольничал он, не дав знать Василию о своей задумке. Вызнал ведь всё-таки, с чем едет в Москву посол Ахмата, а это поважнее, чем княжеский гнев.
— Скажи князю, чтоб до рассвета стихнул, — попросил он гребца, — ибо тут дело важное открылось. Утром перевезусь и всё объясню.
А как отправилась лодка с последним ордынским возком, подошёл Матвей к старосте Акиму, чтобы договориться о завтрашнем перевозе, и в конце разговора сверкнул серебряной монетой.
— Отправь-ка ты, братец, этих бедолаг, — кивнул он в сторону цыган, — вишь, ихние ребятёнки вовсе застыли.
— Чудной ты господин, — прищурился Аким, — народец-то бросовый, какая тебе корысть такие деньги за него платить?
— Мзда наша на небесах, — загадочно сказал Матвей и отошёл, а Аким долго смотрел на монету, непривычно отсверкивающую в лунном свете, и недоумённо пожимал плечами.
С рассвета, как и было условлено, он подогнал лодки к перевозу. Матвей взошёл на первую отплывающую лодку, чтобы принять княжеский гнев. Василий и вправду встретил злым криком, ночь не успокоила его, а, похоже, пуще распалила. У него бранные слова даже в горле застревать стали, не поспевая одно за другим. Матвей не прекословил, зная, что каждое слово сейчас в зажигу идёт.
— Что притих? Али твоей душе сказать уже нечего, как ты московского посла на позор обрёк и срам от неверных принять заставил? Отвечай, кому говорю!
Матвей рассказал, что удалось вызнать об ордынском посольстве, и заключил:
— Для позора поганцы идут, упредить государя надо...
— Надо! — зло перебил Василий. — А ты вперёд их пропустил, теперь догонять придётся.
— Далеко не убегут.
— Ты, что ль, остановишь?
Вместо ответа Матвей указал на взбудораженный ордынский стан:
— Видишь, как заворошились?
Он поманил к себе княжеского коновода:
— Ну-ка вызнай, что там содеялось?
Тот вскоре вернулся:
— Коней у них кто-то ночью увёл. Должно быть, цыгане. С ночи они тута болтались. Ох и злы басурманцы!
Матвей перекрестился:
— Слава те, Господи, что агарянам укоризну учинил и для позора на нашу землю пускать не хочешь. Давай, князь, торопиться, покуда они друг дружку не взнуздали.
