— Нетто можно так? Нынче я русский, завтра турский, а тама скажу, чтоб мне по ихнему турскому обычаю заместо одной десять жён подавали, — попытался перевести в шутку Василий и протянул к ней руки.
— Ты с одной-то справься. — Елена презрительно скривила губки.
Она умела неожиданно и зло укусить — Василий уже приметил это невесть откуда взявшееся качество своей жены. Препираться не стал, но отвернулся, обиженный. Зато было у неё и иное правило: не таить обиду, особенно когда нужно настоять на своём. Толкнула его кулачком:
— Эй, медведька, чего засопел? Я ведь пошутила. Ты у меня самый сильный, а скоро будешь ещё сильнее.
— Это когда же? — повернулся он.
— Когда корону наденешь.
— Выбрось ты эту крамолу из головы! Покуда добром прошу.
— Зачем сердишься? Объясни, почему нельзя.
— Да потому, что не судьба. Королём надобно родиться.
— Или иметь смелость. А смелым судьба помогает.
— Смелых-то много, поди.
— Но у них нет такой жены, как я. Послушай-ка, что скажу. Ты всё время служишь великому князю и привык чувствовать себя его слугой. А по закону ты наследник удельного княжества. У твоего отца с великим князем договор имеется, он мне сам грамоту показывал. Выходит, ты не слуга великого князя, а... мм... вассал или как по-вашему...
— Голдовник.
— Вот. Другие верховские князья являются вассалами короля, тоже живут по договорным грамотам. Так если вы сговоритесь и переправите свои договорные грамоты, то станете сами по себе.
— Больно гладко говоришь, да токмо на деле выходит не столь изрядно. Не просто это — договоры порушить, не все верховские на такое горазды. Я для них кто? Пришелец! Нешто послушают? Они вон все к Ольшанскому тянутся, а тот нашему государю отдаться хочет.
— Ещё сто лет хотеть будет.
— Да нет, крепко хочет, даже подсобить просил и грамоту его до великого князя довести.
— Покажи!
— Дак чего казать? Обещался ведь довести и крест в том поцеловал.
Пристала, однако, так, что пришлось показать.
Прочитала Елена грамоту верховских князей:
— И что думаешь делать?
— Думать-то мне нечего — сделаю, как обещался.
— Ну и дурак, — спокойно сказала Елена.
— Но-но, взяла себе волю, — обиделся Василий. — Да если я верховских князей к Москве примыслю, мне Иван Васильевич...
— Шубу новую даст? И будет у тебя много шуб, и на зиму хватит, и на лето, чтоб всегда было видно, какой ты есть дурак.
Василий опять обиженно засопел. А Елена горячо заговорила в его спину:
— Рассуди-ка сам, что выйдет, если верховские земли Москве отойдут. Окружится твоё Верейское княжество московскими землями, и придёт полный конец твоей удельщине. Станешь из голдовника служилым, а там и вовсе охолопишься. Что тогда детям оставишь?
— Что ж делать? — медленно повернулся Василий.
— А ничего... Не было никакой грамоты, и всё. А ещё лучше — мне отдай.
— Зачем?
— Сам говорил: верховские к Ольшанскому тянутся, вот и перестанут.
Василий оторопело смотрел на жену, заливаясь красным цветом.
— Ты что же удумала? — вскричал он. — Верейские никогда предателями не были. Позор на меня покласть хочешь?
— А ты хочешь власть достать и руки не замарать?
— Ничего я не хочу, окромя того, чтобы крестоцелование своё не нарушить.
— У нас говорят: кто мало хочет, тот спит на конюшне. Вот и иди туда!
Василий в ярости выскочил из опочивальни и услышал за собой звук дубовой задвижки. Сутки крепился, на вторые не выдержал, пришёл с повинной. Но Елена не пустила.
— Отворись, лапушка, соскучал я за тобой, — прильнул он к двери опочивальни.
— Целоваться небось желаешь? — неожиданно спросила из-за двери Елена.
— Моченьки нет, — воспрянул Василий.
— Иди свой крест целуй. — В её голосе слышалось презрение.
