Несмотря на беспрерывный надзор, сводящую с ума жажду, невыносимые мучения и постоянную угрозу коллективных наказаний, еврейские женщины в концентрационных лагерях бунтовали. Когда Франческе Манн, знаменитой еврейской танцовщице из варшавского театра-кабаре «Дворец мелодии»[790], в Освенциме приказали раздеться, женщина швырнула туфлю в глазевшего на нее нациста, выхватила у него пистолет и выстрелила в двух охранников, убив одного из них. Пятьсот женщин[791], которым выдали палки и велели избить двух девушек за то, что те украли немного картофельных очистков, отказались это делать, несмотря на то, что их самих избили и заставили всю ночь голодными простоять на морозе. Во вспомогательном лагере Буды, основанном на базе сельскохозяйственной фермы[792], группа женщин организовала попытку коллективного побега. В Собиборе[793] женщины крали оружие у эсэсовцев[794], в чьих домах прислуживали, и передавали его подпольщикам.
В Освенциме бельгийка по имени Мала Циметбаум, говорившая на шести языках[795], работала в СС переводчицей, что давало ей свободу передвижения. Свой привилегированный статус она использовала, чтобы помогать евреям: доставать лекарства, осуществлять связь между членами семей, подделывать списки прибывающих евреев, находить более легкую работу для слабых, предупреждать пациентов в больнице о предстоящих селекциях, отговаривать эсэсовцев от проведения коллективных наказаний и даже убеждать их разрешить узникам ношение носков. Переодевшись мужчиной, Мала под предлогом «служебной необходимости» сбежала из лагеря – она была первой сбежавшей из лагеря женщиной, – однако была схвачена при попытке выехать из Польши. Когда ей зачитали приговор, она разрезала себе вены бритвой, спрятанной в волосах. А когда эсэсовец попробовал ее остановить, окровавленной рукой дала ему пощечину и рявкнула: «Я умру как героиня, а ты – как собака!»
Бэля Хазан присутствовала на казни Малы. Она продолжала выдавать себя за польку и снова стала работать медсестрой. После смерти Лонки она чувствовала себя раздавленной, но однажды услышала, как духовой оркестр заиграл мелодию, напомнившую ей о бендзинских товарищах. Бэля заплакала. Это заметила одна из оркестранток. Девушки переговорили между собой, и оказалось, что музыкантша, ее звали Хинда, состояла в молодежном движении. Бэля рискнула и призналась ей, что она еврейка. Дать кому-то знать, что ты еврейка, означало
Бэля постоянно использовала свое положение, чтобы помогать больным еврейкам, старалась, чтобы в их мисках оказывалось побольше капусты, ласково гладила по голове, когда поила водой, и добровольно вызывалась работать в отделении, где лежали чесоточные. (Все считали, что делает она это из своих «коммунистических принципов», или, как заявляла она сама, – чтобы не дать чесотке распространиться на поляков и немцев.) Перед приходом доктора Менгеле она предупреждала больных о предстоявшей селекции и прятала самых тяжелых.
Бэля знала, что ее доброта кажется узникам-евреям не только странной, но и подозрительной. Она, разумеется, понимала, когда они бормотали на идише, что она, наверное, шпионка, и тем не менее радовалась, когда ей удалось выхлопотать для евреек, работавших в лазарете, разрешение отпраздновать Хануку. В глубине души она горько сокрушалась, что не может присоединиться к ним, но вынуждена была выглядеть стопроцентной полькой, «святее самого папы». Вместо этого она украшала рождественскую елку фигурками Санта-Клауса.
Одна из надзирательниц Бэли, Арна Кук, была злобной и жестокой коротышкой. Она вменила Бэле в обязанность убирать у нее дома, варить кофе и чистить ее обувь. Однажды утром, когда Бэля явилась выполнять свои обязанности, Арна не услышала, что она пришла, и Бэля увидела, что она лежит на кровати, раскинув ноги, и совокупляется со своим псом – немецкой овчаркой. Бэля закрыла дверь и убежала, перепугавшись, что ее убьют, если застанут на месте.
