Хотя в Польше «Свет грядущих дней» еще не вышел, в тамошней прессе появилось несколько статей о книге, и я снова увидела Польшу двух крайностей. С одной стороны, был журналист, призывавший поставить памятник героям войны, таким как Нюта Тейтельбаум, чтобы заполнить белые пятна национальной истории. С другой, в правой печати появилась статья, в которой утверждалось, что я – наряду с другими авторами, писавшими о Сопротивлении, – представила эту историю в ложном свете. Это породило бурю в средствах массовой информации (не в мою поддержку, а в поддержку статьи). В твитах меня призывали рассказать «истинную правду» о том, что гестапо отчасти возглавлялось евреями. Спустя несколько месяцев некое немецкое издание в рецензии на книгу «Свет грядущих дней» употребило словосочетание «польские гетто». Это подняло в «Твиттере» новую антинемецкую волну ненависти и критику по поводу того, что Германия перекладывает свою вину на других: гетто, мол, были не польскими, а немецкими. Один пользователь предложил употреблять выражение «гетто в оккупированной немцами Польше». Это правда, гетто были организованы не поляками, которые действительно оказались оккупированным народом. Новостное немецкое издание принесло свои извинения. Извинения были великодушно приняты. Описанная буря в средствах массовой информации свидетельствует о том, как высоки ставки, когда речь идет об этом периоде истории.
В сфере политики терминология имеет важное значение. Мне указывали на непоследовательность (так, иногда я использовала фамилии, полученные по мужу, иногда еврейские названия городов) и справедливо: я часто употребляла более общепринятые именования в ущерб унификации. Указывали мне читатели и на мои промахи. Всех своих персонажей я называю по именам, кроме двух мужчин: Анелевича и Ковнера. Опять же, их имена известны, но я не отдавала себе отчета в том, что мужчин называю по фамилиям, а женщин – нет.
Ну и всегда случаются сюрпризы.
«Мы можем поговорить? Я из семьи Кукелков, – обратилась ко мне в «Инстаграме» сорокавосьмилетняя Шерон Маркус. Она была американкой и жила в Нью-Йорке совсем рядом со мной. – Не можем ли мы быть родственниками Рени?» Я начала получать послания от ее близких, некоторые из них носили фамилию Кук, и все искали родственную связь. Из потока электронных писем и обмена фотографиями выяснилось, что покойный дядя Шерон однажды совершил поездку в Израиль и посетил там своего двоюродного брата Аарона Клейнмана – брата Рени. Значит, это правда! Этот осевший в США клан никогда не слыхал о Рене и ничего не знал о собственной героической родословной. «Вы можете нас познакомить?» – умоляла Шерон. И я связала потомков Рени, познакомив ее израильских внуков с Шерон и ее кузенами и кузинами. Со слезами на глазах все они впервые общались друг с другом – по «Зуму». «Наконец я почувствовала, что у меня есть семья», – сказала мне Шерон как-то, когда мы вместе пили кофе. Я заметила, что лицо у нее такое же круглое, как у Рени, как у Лии, как у Коби… Ее голубые глаза блестели. «Я всегда считала, что выжило очень мало людей, и с годами нас становилось еще меньше, а получилось наоборот: нас стало больше. Мы – доказательство того, что Гитлер не победил. Мы не поддались нацистам».
«Реня любила родственников, и семья была для нее очень важна, – написал в групповом чате один из ее внуков. – Я уверен, что это она, оттуда, сверху, устроила нашу встречу».
А я только надеюсь, что этот
Когда в 2007 году я раскопала «Freuen» в Британской библиотеке, я была потрясена рассказанной в ней историей борьбы и ярости молодых евреев, которые увидели правду своего времени, объединились и рисковали своими жизнями в битве за справедливость и свободу. Их «малые деяния» имели большое значение – для них, для окружавших их людей и для нас, ныне живущих. Истории, которые стали доходить до меня уже после публикации книги, продолжают поражать меня своим количеством и значимостью. «Миф о еврейской пассивности» во время Холокоста – абсурд: история евреев в Польше – это история непрерывной борьбы, неповиновения, восстаний и взаимопомощи. Четырнадцать лет назад я начала долгий путь, целью которого было понимание, как травма передается сквозь поколения. И именно через женщин-повстанцев и их потомков я пришла к осознанию того, что не только страдание передается с генами, но также с ними передаются отвага, страсть и сострадание.
Этой книги не было бы, если бы не огромное количество людей, которым я глубочайше признательна:
